— Дышит! Матушка Анна Николаевна, дышит!
Мы выхаживали его несколько дней. Анабель снова достала свои корпии и мази, а Франсуа, забыв о маскировке глухонемого, помогал переносить юношу и менять повязки.
Но оставлять Павла в Неаполе было смертельно опасно. Как только он смог стоять на ногах, я приняла решение. В порту как раз готовился к отплытию русский торговый бриг, направлявшийся через проливы в Черное море.
Темной ночью мы тайно привезли Павла в гавань. Я вложила в карман его нового, теплого сюртука туго набитый золотом кошель и плотно запечатанный пакет.
— Ты отправишься в Одессу,далее в Москву — строго сказала я, обнимая худые, дрожащие плечи юноши. — Там нужны талантливые люди. А главное — там безопасно. В пакете — письмо к моей верной подруге Амалии Апраксиной. Она встретит тебя, найдет врачей и поможет устроиться. И запомни: никаких больше клубов и политики. Твоя политика теперь — это холст и краски.
Архип долго, молча обнимал сына, крестя его на прощание. Когда бриг поднял паруса, растворяясь в предрассветном тумане над заливом, я положила руку на плечо старого слуги.
— Мы спасли его, Архип. Теперь он будет жить.
— Век Бога за вас молить буду, Анна Николаевна, — глухо ответил он, утирая слезы. — Вы нам не просто барыня. Вы нам — мать.
Я обняла его и заплакала.
глава сорок шестая
Глава 46. Пламя у камина и запертое сердце
Зима в Неаполе выдалась промозглой и неуютной. Холодные ветра с моря пробирали до костей, заставляя кутаться в шали и не отходить от растопленных каминов. Наш дом превратился в настоящую крепость, отрезанную от погружающегося во мрак и репрессии города. И это вынужденное затворничество день за днем ткало невидимую, но осязаемую нить между мной и нашим тайным постояльцем.
Лейтенант Франсуа Жербо больше не был просто безымянным раненым или чумазым кучером Степаном. По вечерам, когда тяжелые двери палаццо запирались на все засовы, а прислуга расходилась по своим комнатам, он смывал с лица сажу и превращался в того, кем был на самом деле — молодого, блестяще образованного французского офицера.
Мы проводили долгие часы за беседами. Я видела, как меняется его взгляд. Сначала в нем читалась лишь благодарность спасенного, затем — удивление перед женщиной, которая так хладнокровно ведет опасную игру. Но вскоре появилось нечто иное. Франсуа смотрел на меня с нескрываемым, обжигающим восхищением. В его глазах я была уже не просто вдовой русского посла, а идеалом: сильной, умной, недосягаемо прекрасной в своем траурном достоинстве. Эта опасная близость висела в воздухе, словно натянутая струна.