Гигантский дуб, укрывавший нас своей кроной, рухнул. Теперь мне предстояло стать им.
Я медленно поднялась, подошла к кровати и в последний раз поцеловала его ледяной, высокий лоб.
— Я справлюсь, мой граф, — прошептала я в звенящей тишине комнаты, и мой голос, сорванный от слез, вновь обрел стальную, воронцовскую твердость. — Я уберегу их всех. Я клянусь вам. Спите спокойно.
глава тридцать первая
Глава 31: Прощание с графом и последнее слово
Похороны графа Воронцова стали событием, о котором в Неаполе говорили еще долгие недели. Неаполитанская аристократия, кардинал Руффо, иностранные дипломаты — все пришли отдать дань уважения человеку, который умел дружить, интриговать и внушать трепет.
Но для меня вся эта пышная толпа слилась в одно безликое, жужжащее пятно.
Я стояла у открытой могилы, и мне казалось, что вместе с этим тяжелым гробом из красного дерева в неаполитанскую землю опускают меня саму. Мое сердце, мой мозг, моя способность дышать — всё осталось там, на остывшей груди Василия Петровича. Платье из тяжелого крепа, которое за ночь сшила Анабель, давило на плечи свинцовым грузом, но этот груз был ничтожен по сравнению с той черной, зияющей дырой, что образовалась у меня внутри. Я кусала губы в кровь под плотной вуалью, только чтобы не закричать, не броситься на эту свежую землю, забыв обо всех приличиях.
Рядом со мной стоял Жозеф. Он крепко, до побеления костяшек, сжимал мой локоть, и я чувствовала, как его самого бьет крупная дрожь. Сзади возвышался Архип. Наш суровый великан словно окаменел. Он смотрел в могилу немигающим взглядом, и по его изрезанному морщинами лицу текли слезы, которых он даже не пытался скрывать.
Священник монотонно читал латынь, ладан душил, а я думала лишь об одном: как мне просыпаться завтра? Как пить утренний кофе, не слыша стука его трости? Как жить в этом огромном, жестоком мире без моего старого гвардейца, без его всепонимающей улыбки и стального спокойствия?
Когда всё закончилось, я позволила себе лишь один судорожный вздох. Я выпрямила спину. Я была графиней Воронцовой. Его женой. Я должна была держать лицо, потому что именно этому он учил меня все эти годы.
На следующий день в гостиной нашей виллы собрались все те, кто составлял наш ближний круг. В комнате пахло старой бумагой, сургучом и удушливым запахом лилий. Присутствовал нотариус — сухой, педантичный итальянец.
Завещание было составлено еще в Лондоне, но граф предусмотрительно дополнил его здесь, в Неаполе. Когда нотариус начал монотонно зачитывать строки, голос Василия Петровича словно ожил в моей памяти, и у меня снова защемило сердце.