— Василий Петрович? — сонно позвала я, приподнимаясь на локте. — Пора вставать. Шарль уже, наверное, свел Архипа с ума своими вопросами...
Он не ответил. Не дрогнули ресницы, не приподнялась широкая грудь.
Я замерла. Внутри меня словно оборвалась какая-то невидимая, туго натянутая струна.
Медленно, дрожащей рукой я потянулась к нему. Мои пальцы коснулись его плеча, затем скользнули к щеке.
Он был ледяным.
Этот страшный, окончательный холод смерти, который невозможно спутать ни с чем на свете.
— Нет... — выдохнула я, и этот звук показался мне чужим. — Нет, нет, нет... Василий!
Я бросилась к нему, схватила его за плечи, пытаясь растормошить, прижалась ухом к его груди, надеясь услышать хоть слабый, хоть самый тихий удар того сердца, которое еще вчера билось рядом с моим на террасе.
Тишина.
Мой внутренний кризис-менеджер, мой расчетливый аналитик из двадцать первого века — все они исчезли, стертые в порошок первобытным, всепоглощающим животным горем. Я была просто женщиной, у которой только что вырвали душу.
Он ушел. Мой старый гвардеец, мой гениальный дипломат, моя каменная стена. Ушел так же тихо и достойно, как жил — во сне, без мучений, без агонии, оставив мне на прощание вчерашний закат и слова абсолютной любви.
Я рухнула на его остывающую грудь и закричала. Это был крик, в котором растворились все мои знания истории, все мои планы и вся моя сила. Крик раненой птицы, потерявшей свое гнездо.
На мой крик в спальню ворвались перепуганная Настасья, а за ней Архип. Наш суровый смоленский великан остановился на пороге, побелел как полотно и медленно, тяжело опустился на колени прямо на мраморный пол, стянув с головы привычный парик.
Я не помню, как прошел этот день. Всё было как в густом, вязком тумане. Приезжали какие-то врачи, что-то говорили Жозефу о "внезапной остановке сердца", о "последствиях лондонской простуды", о "счастливой, безболезненной кончине".
Бьянка увела заплаканного Шарля на свою половину. Мальчик, уже слишком много раз терявший близких, тихо всхлипывал, понимая, что его высокий, строгий защитник с серебряной тростью больше никогда не войдет в библиотеку.
Вечером, когда все формальности были улажены и тело графа обрядили в его лучший, строгий сюртук, я осталась в спальне одна.
Я села в кресло у его кровати. Слезы больше не шли. Внутри образовалась звенящая, холодная пустота. Я смотрела на его спокойное, величественное даже в смерти лицо.
Он был прав. Вчера на террасе он прощался со мной. Он передал мне свое наследие. Он оставил мне спасенного короля Франции, колоссальные капиталы и ответственность за всех этих людей, которые теперь зависели только от меня.