— Говорят, ситуация в Неаполе накаляется? — спросила я, переводя разговор на наше будущее.
Граф нахмурился, и его дипломатический ум мгновенно включился в работу.
— Бонапарт заставил Папу Римского подписать унизительный мир. Французы подошли к самым границам неаполитанских владений. Король Фердинанд и королева Каролина мечутся в панике. Британский флот — их единственная надежда.
— Значит, мы возвращаемся в пороховую бочку, — констатировала я, плотнее запахивая плащ.
— Мы возвращаемся домой, Анна, — мягко поправил меня муж, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, за которую я так его любила. — Там наша вилла и солнце. Куракин дал мне год отпуска, и я намерен провести этот год не как политик, а как частный человек. Пусть неаполитанский двор плетет интриги, пусть Бонапарт делит Италию. У нас с вами есть британские паспорта, переведенные в Лондон капиталы и статус неприкосновенности. Если Везувий европейской политики взорвется, мы просто сядем на английский корабль и вернемся на наш туманный остров.
Я прижалась к его плечу, глядя, как нос «Центавра» разрезает синие волны.
Где-то далеко впереди, за линией горизонта, нас ждала Италия. Я скучала по ее краскам, по вкусу лимонов, по нашей светлой вилле и по разговорам с Бьянкой, которые, должно быть, уже считали дни до нашего прибытия.
С палубы донесся звонкий, счастливый смех Шарля — мальчишка наконец-то сумел завязать морской узел, и боцман в шутку отдал ему честь.
Мы плыли навстречу солнцу. И пусть дипломатические бури и грохот наполеоновских пушек сотрясали континент, здесь, на палубе британского корабля, мы были просто семьей, возвращающейся домой.
глава двадцать восьмая
Глава 28: Возвращение в рай и багровые тени
Неаполь встретил нас ослепительным, почти бесстыдным буйством красок и запахов. После чопорного, затянутого серым смогом Лондона казалось, что мы сошли с корабля прямо на ожившее полотно Каналетто. Воздух был густым, медово-сладким от цветущих цитрусовых, а Везувий лениво курился на фоне пронзительно-синего неба.
Когда наша кавалькада, наконец, въехала в распахнутые кованые ворота нашей старой виллы, на широкой мраморной террасе нас уже ждали.
— Мадонна Санта! Анна! — раздался звонкий, полный неподдельного счастья крик.
Бьянка, отбросив всякий этикет, сбежала по ступеням нам навстречу. Юная баронесса расцвела так, как может расцвести только женщина, живущая в абсолютной любви и гармонии под южным солнцем. Она бросилась мне на шею, крепко расцеловав в обе щеки, затем с почтением, но не менее тепло поклонилась Василию Петровичу.