— Оттого, Аннушка, что я слишком долго прожил на этом свете, — тихо ответил старый дипломат, и его пальцы снова заскользили по моей щеке, спускаясь к обнаженной шее. — Я смотрю на тебя... такую красивую, такую живую, такую немыслимо бесстыдную и прекрасную. Смотрю на этого спасенного мальчика. Смотрю на наш маленький, идеальный мир. И моя печаль... это печаль скупца, Анна.
Он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалась вся бездонная глубина его любви и его тревоги.
— Я до дрожи боюсь потерять всё это, — признался граф, склоняясь ко мне. — Я счастлив так, как никогда не смел даже мечтать в своей холодной, государственной жизни. Но я слышу, как тикают часы. Я знаю, что там, за Альпами, уже пишутся новые, кровавые законы для всей Европы. И я грущу лишь потому, что не могу остановить время прямо сейчас. Не могу приказать этому солнцу никогда не садиться, а этой войне — никогда не приходить на наш порог.
Я приподнялась с песка, потянулась к нему и накрыла его губы долгим, соленым от морской воды поцелуем.
— Не думай о часах, Василий Петрович, — прошептала я ему прямо в губы, чувствуя, как его сильные руки ложатся мне на талию, притягивая ближе, несмотря на мою мокрую одежду. — Бонапарт далеко, а я — здесь. У нас есть это море, это солнце и сегодняшний день. И никто не посмеет у нас его отнять.
Граф Воронцов закрыл глаза, судорожно выдохнул и зарылся лицом в мои влажные волосы. И в этот момент, под палящим неаполитанским солнцем, под шум волн и детского смеха, я поняла, что эта хрупкая, мимолетная секунда абсолютного покоя стоила всех пережитых нами революций и побегов.
глава тридцатая
Глава30: Багровый закат и остановившееся время
Вечер спустился на Неаполитанский залив неслышно, укрыв раскаленный за день город мягким, бархатным покрывалом. Воздух на террасе нашей виллы пах остывающей хвоей, морем и едва уловимым, горьковатым ароматом табака, который курил Василий Петрович.
Мы сидели рядом в глубоких плетеных креслах. Шарль уже спал, утомленный долгим купанием, а на вилле воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только на юге перед самым заходом солнца.
Небо над Везувием окрасилось в невероятные, пронзительные цвета: от нежно-персикового до густого, кроваво-багрового, словно предвещая те бури, что уже собирались над Европой.
Граф отставил бокал с вином на низкий столик и медленно накрыл мою ладонь своей большой, сухой и поразительно спокойной рукой.
— Знаете, Аннушка, — его глубокий голос звучал непривычно тихо и задумчиво, сливаясь с далеким шумом прибоя. — Я всю жизнь играл в шахматы с историей. Я свергал императоров, подписывал трактаты, двигал армии и скупал чужие секреты. Я думал, что знаю о людях и о мире всё. Я был старым, циничным механизмом, созданным лишь для служения государству. А потом появились вы.