Я перевела дух, откинула назад мокрые, потяжелевшие волосы и посмотрела на берег.
Там, в спасительной тени парусинового тента, сидел Василий Петрович. Он был одет по-летнему легко: в просторную белоснежную рубашку с расстегнутым воротом и светлые бриджи, но даже в этом неформальном виде сохранял свою неизменную, врожденную стать. Граф не читал газет и не писал депеш. Он просто сидел, опершись подбородком на сложенные на набалдашнике трости руки, и смотрел на нас.
Его взгляд был прикован ко мне, но в уголках его глаз, в складке упрямых губ я уловила странную, затаенную тень.
Вода внезапно показалась мне слишком шумной. Я решительно развернулась и побрела к берегу, оставляя Бьянку и Анабель на растерзание морским волнам.
Я вышла из воды. Тонкий, насквозь промокший лен сорочки мгновенно облепил мое тело, превратившись во вторую кожу. Ткань стала абсолютно прозрачной, не скрывая ни изгибов бедер, ни тяжело вздымающейся от дыхания груди, сквозь которую дерзко проступали потемневшие соски. Восемнадцатый век упал бы в обморок от такого бесстыдства, но здесь, на нашем частном пляже, перед глазами моего собственного мужа, мне было абсолютно плевать на этикет.
С меня ручьями стекала вода, оставляя темные следы на раскаленном белом песке. Я подошла к тенту и, не заботясь о манерах, грациозно опустилась прямо на горячий песок у ног графа, обхватив руками свои колени.
Василий Петрович не отвел взгляда. В его серых глазах вспыхнул темный, обжигающий огонь желания, который я так хорошо знала и который неизменно заставлял мое сердце биться чаще.
Но та самая тень, которую я заметила из воды, никуда не исчезла.
Я положила подбородок ему на колено и, глядя снизу вверх в его умные, бесконечно родные глаза, негромко произнесла:
— Дорогой, ты печален сегодня.
Мой голос потонул в шуме прибоя и далеком визге Шарля, но граф услышал.
Он медленно убрал руки с трости. Его большая, теплая ладонь опустилась на мое плечо, скользнула по мокрой, прилипшей к ключице ткани сорочки, а затем его сухие, чуть шершавые пальцы бережно и нежно коснулись моей мокрой щеки, убирая за ухо соленую прядь волос.
Он гладил мою скулу, вглядываясь в мои глаза так, словно хотел впечатать этот момент в свою память навечно.
— Ты не знаешь, как я невероятно счастлив с тобой, — произнес он. Его глубокий, бархатистый голос слегка дрогнул.
— Тогда откуда эта грусть в твоих глазах? — я повернулась, прижимаясь губами к его теплой ладони. Соленая вода смешалась с терпким запахом его кожи.
Василий Петрович тяжело вздохнул и перевел взгляд на сверкающее море, на резвящихся женщин и ныряющего мальчика.