Наш дом, дом вдовы российского посла, вновь стал объектом почтительного благоговения. Люди кардинала Руффо, дежурившие напротив, теперь могли лишь расслабленно курить трубки — ни один безумец в городе не посмел бы бросить косой взгляд на ворота особняка, над которым незримо витала тень суворовской славы.
В честь освобождения Рима городской магистрат устроил грандиозный праздник. Вечером мы всей семьей вышли на широкую террасу нашего палаццо, обращенную к морю.
Небо над Неаполитанским заливом взорвалось мириадами огненных брызг. Фейерверки взмывали в бархатную черноту южной ночи с шипением и свистом, распускаясь гигантскими золотыми, красными и изумрудными хризантемами. Их свет отражался в спокойной глади воды, освещая силуэты кораблей и темный конус Везувия вдалеке. Воздух дрожал от залпов приветственных пушек и далеких криков «Вива!», долетавших с набережной.
Шарль, одетый в нарядный бархатный камзольчик, восторженно прыгал у перил, указывая пальцем на самые яркие вспышки. Анабель и Жозеф стояли обнявшись, любуясь огненным шоу, а Архип, заложив руки за спину, с гордостью взирал на небо, словно эти салюты палили лично в его честь.
Я облокотилась на мраморные перила, чувствуя, как холодный камень приятно остужает ладони. Гордость за родину переполняла мое сердце, но рядом с этой гордостью жило и другое, куда более сложное чувство.
Мой взгляд скользнул вниз, во внутренний двор.
Там, в густой тени старой виноградной лозы, стоял наш «глухонемой Степан». Отблески фейерверков лишь на мгновение выхватывали из темноты его лицо, перепачканное сажей. Лейтенант Франсуа Жербо неподвижно смотрел в небо, расцвеченное огнями, которые праздновали гибель его боевых товарищей и поражение его родины.
В этот момент в нем не было ни капли той пикардийской веселости, с которой он недавно разучивал смоленские ругательства. Плечи его были поникшими, а в глазах, когда очередной огненный шар осветил двор, я увидела глубокую, затаенную боль солдата.
Мы делили один хлеб, один кров и смеялись над одними шутками. Но сейчас, под небом ликующего Неаполя, невидимая пропасть войны снова легла между нами. Я стояла на освещенном балконе среди победителей, а он скрывался во мраке — побежденный, сломленный, но живой.
глава сорок пятая
Глава 44. Внук графа Воронцова
Радость от побед русского оружия оказалась недолгой. Неаполитанский террор, словно ненасытное чудовище, продолжал пожирать людей, и на этот раз его костлявая рука дотянулась до самого сердца нашего дома.
Однажды утром я не нашла Архипа ни на конюшне, ни во дворе. Жозеф обнаружил его в дальнем углу погреба. Старый, несгибаемый смолянин, который не моргнув глазом стоял с ломом против разъяренной толпы, сидел на земляном полу, закрыв лицо огромными, огрубевшими руками, и глухо, страшно рыдал.