— Он не просто напугал меня, Василий Петрович. Он привел меня в ужас, — я плотнее закуталась в шаль. — Я знаю историю. Я знаю, что он не бросает слов на ветер. Когда придет время, он действительно поднимет калабрийских крестьян, даст им в руки хоругви и ножи, и назовет это «Армией Святой Веры». И они пойдут резать всех, кто покажется им недостаточно благонадежным.
Граф сделал долгий глоток из бокала. В неровном свете камина его лицо казалось высеченным из старого потемневшего камня.
— Кардинал Руффо — блестящий теоретик, — глухо, с расстановкой начал муж. — Он прочитал сотни римских фолиантов о том, как управлять толпой. Но он никогда не смотрел в глаза настоящему, первобытному крестьянскому бунту. А я смотрел. И я знаю, что это за зверь.
Василий Петрович откинулся на спинку кресла. В его серых глазах отразилось пламя, но взгляд был устремлен куда-то далеко, сквозь время и пространство — туда, в заснеженные степи Российской Империи.
— Вы помните семьдесят третий год, Анна? — спросил он, — Пугачевщина. Я тогда не был на Яике,или на Волге, государыня держала меня при дворе и в дипломатических разъездах, так что сабли я в том мятеже не обнажал. Но я помню, как трясло Петербург. Как бледнела Екатерина, читая депеши от Бибикова и Панина.
Он сжал бокал так, что побелели костяшки пальцев.
— Это не была война армий, душа моя. Это был ад, вырвавшийся из-под земли. Вы говорите, Руффо хочет дать крестьянам идею? Пугачев тоже дал им идею. Он назвал себя чудом спасшимся императором Петром Третьим и пообещал им волю, землю и кровь их господ. И они пошли за ним слепой, всесокрушающей волной.
Василий Петрович замолчал на мгновение, и я услышала, как прерывисто стало его дыхание. Для него это была не история. Это были живые люди, которых он потерял.
— Я знал многих, чьи кости остались в тех степях, — голос графа дрогнул, выдавая застарелую, незажившую боль. — Мой хороший товарищ, полковник Чернышев... Прекрасный, образованный офицер, мы вместе служили в гвардии. Он попал в плен к бунтовщикам под Оренбургом. Крестьяне, которые еще вчера кланялись ему в пояс, содрали с него мундир. Его не просто убили, Анна. Его растерзали. Повесили на воротах крепости вместе с женой и пятнадцатилетней дочерью, предварительно надругавшись над ними на глазах у всей обезумевшей от крови толпы.
Я судорожно вздохнула, прижав руку к губам.
— А старый князь Мещерский? — продолжал Василий Петрович, словно вызвав призраков прошлого, уже не мог остановиться. — Его поместье сожгли дотла его же собственные дворовые. Те самые люди, которых он лечил и кормил в голодные годы. Когда пришел Пугачев, в них проснулся дьявол. Они вспарывали животы, поднимали младенцев на пики, они уничтожали всё, что было хоть как-то связано с дворянством, с государством, с порядком.