И он его нашел. В весьма неожиданном обличии.
В тот вечер наша малая столовая была освещена лишь мягким светом свечей в серебряных канделябрах. За столом, покрытым белоснежной дамастовой скатертью, сидели мы с мужем, а напротив нас, изящно покачивая в руке бокал с густым сицилийским вином, располагался наш гость.
Фабрицио Дионижи Руффо, кардинал Римско-католической церкви и интендант королевских владений в Сан-Леучо.
Ему было около пятидесяти лет. В отличие от многих прелатов, чьи лица лоснились от сытой монастырской жизни, Руффо был подтянут, жилист и обладал орлиным профилем. Его темные, пронзительные глаза светились острым, почти дьявольским умом. На нем не было парадного пурпура — лишь строгая черная сутана с едва заметной красной окантовкой, подчеркивающая его статус, но не кричащая о нем.
Слушая его бархатный, глубокий баритон, я ловила себя на мысли, что передо мной сидит кто угодно: блестящий дипломат, циничный философ, утонченный эстет, но только не служитель церкви.
— ...И поэтому, мой дорогой граф, я глубоко убежден, что главная ошибка французских так называемых «просветителей» состоит в их слепой вере в человеческую добродетель, — говорил Руффо, аккуратно отрезая кусочек выдержанного сыра. — Они разрушили Бастилию и сбросили кресты с соборов, надеясь, что из-под обломков чудесным образом выйдет новый, идеальный гражданин. Какая чудовищная наивность!
— Вы полагаете, что человек по природе своей порочен, Ваше Преосвященство? — поинтересовался Василий Петрович, с явным удовольствием поддерживая философский диспут.
Кардинал тонко, иронично улыбнулся.
— Я полагаю, граф, что человек по природе своей — животное. Умное, хитрое, но животное, которым движут страх и голод. Римские императоры понимали это блестяще. Они давали плебсу хлеб и зрелища, они строили акведуки и Колизеи, и плебс боготворил их, даже когда они творили немыслимые жестокости. А что предложили французам якобинцы? Философские трактаты и гильотину. Кровью сыт не будешь, а трактатами не согреешься в зимнюю стужу.
Василий Петрович одобрительно кивнул.
— Вы рассуждаете скорее как сенатор Древнего Рима, нежели как князь церкви, монсеньор.
Руффо тихо рассмеялся, отпивая вино. — О, не судите меня строго, граф. Моя сутана — это моя служба. Но моя душа, признаюсь вам как на духу, навсегда отдана античности. Христианство учит нас смирению и загробному спасению. Но языческий Рим... он учил нас тому, как строить империи здесь, на земле. И как управлять толпой.
Именно эта его страсть к античности и сблизила его с моим мужем. Кардинал Руффо оказался страстным коллекционером и знатоком древностей. Последние несколько часов они увлеченно, забыв обо всем на свете, обсуждали недавние находки в Геркулануме — римском городе, погибшем под пеплом Везувия. Они спорили о технике росписи амфор, о составе римского бетона и о том, как именно были устроены термы при императоре Тите.