— Мой долг, графиня — это верность моему королю и моей вере, — его голос стал низким, лишенным светских интонаций. — И если однажды Господь или монарх призовут меня встать на защиту этого порядка... я не стану раздумывать о методах. Культура и искусство прекрасны в мирное время. Но когда горит твой дом, ты не пытаешься тушить его томиком стихов. Ты берешь в руки топор, чтобы перерубить горящие балки. Даже если при этом придется запачкать руки в крови.
Он отпил вино и вновь улыбнулся той самой обволакивающей, светской улыбкой.
— Но, хвала небесам, до этого пока далеко. Британские корабли стерегут наш залив, а Неаполь всё еще наслаждается своимdolce far niente — сладким бездельем.
Когда кардинал покинул виллу, оставив после себя шлейф тонкого парфюма и ощущение скрытой угрозы, Василий Петрович с удовлетворением потер руки.
— Блестящий ум! Совершенно блестящий! — воскликнул граф, возвращаясь в гостиную после проводов гостя. — В этом неаполитанском болоте, полном ленивых интриганов, Фабрицио Руффо — это просто глоток чистого, морозного воздуха!
Я стояла у камина, обхватив плечи руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь.
— Это не морозный воздух, Василий Петрович, — тихо ответила я, глядя на пляшущие языки пламени. — Это запах пороха.
— Вы предвзяты, Аннушка. Он прекрасный собеседник.
— Я знаю, что он сделает, — я повернулась к мужу, и мой голос прозвучал глухо и страшно. Я не стала скрывать от него свои знания. — Через несколько лет, когда французы придут сюда, этот ваш «блестящий ум» возглавит крестьянскую армию фанатиков. Он поведет их на Неаполь. И они зальют эти улицы такой кровью, что содрогнется вся Европа. Он будет сжигать дома и вешать людей на фонарях во имя короля Фердинанда.
Граф Воронцов замер. Улыбка медленно сошла с его лица. За время нашего брака он научился доверять моим пророчествам безоговорочно. Если я говорила о крови, значит, кровь неизбежно прольется.
Он подошел к столику, налил себе немного портвейна и задумчиво посмотрел на рубиновую жидкость в хрустале.
— Крестьянскую армию? Кардинал Руффо? — переспросил он, пытаясь совместить образ изящного эстета с образом кровавого военачальника.
Затем граф тяжело вздохнул, и в его глазах отразилась холодная мудрость человека, прекрасно знающего парадоксы человеческой природы.
— Что ж, Анна... Удивляться нечему, — философски заметил Василий Петрович, опускаясь в кресло. — Римские папы веками заказывали фрески Рафаэлю и Микеланджело, а потом отправляли армии резать еретиков. Человеческая природа не меняется.
Он сделал глоток и поднял на меня взгляд.