Я сидела молча, слушая их блестящую, пересыпанную латинскими цитатами беседу, и чувствовала, как по моей спине медленно, неотвратимо ползет ледяной холодок.
Мой внутренний историк, мой проклятый суфлер из двадцать первого века, заботливо подсунул мне справку о человеке, который сейчас так изящно рассуждал о римских вазах.
Фабрицио Руффо. Пройдет всего четыре года. Французские революционные войска всё-таки перейдут Альпы и войдут в Неаполь. Король Фердинанд и королева Каролина позорно сбегут на Сицилию на кораблях адмирала Нельсона, бросив свою столицу. В Неаполе провозгласят Партенопейскую республику.
И тогда этот утонченный, светский эстет, этот ценитель Горация и римских терм, снимет кардинальскую шапочку. Он высадится в Калабрии с горсткой сторонников и поднимет за собой самые темные, самые дикие слои населения Южной Италии. Он создаст «Армию Святой Веры» — санфедистов.
Под знаменами с крестом эти крестьянские орды, подогреваемые религиозным фанатизмом, пройдут по Италии кровавым катком. Они будут резать, жечь и вешать всех, кого заподозрят в симпатиях к республике или французам. А когда армия Руффо ворвется в Неаполь, начнется такая чудовищная резня интеллигенции, студентов и аристократов-либералов, по сравнению с которой парижский террор покажется лишь легкой разминкой. Этот интеллектуал, сидящий сейчас за моим столом, утопит Южную Италию в крови во имя возвращения на трон трусливого монарха.
— Вы очень молчаливы сегодня, графиня Анна, — мягкий голос Руффо вывел меня из оцепенения. Кардинал внимательно, пронзительно смотрел на меня поверх своего бокала. В его взгляде читался искренний интерес. — Смею надеяться, наши стариковские разговоры о черепках и мертвых императорах не утомили вас?
Я заставила себя улыбнуться, хотя мышцы лица слушались с трудом.
— Что вы, Ваше Преосвященство. Ваша беседа невероятно увлекательна. Просто я... размышляла о ваших словах.
— О каких именно?
— О толпе и животных инстинктах, — я посмотрела ему прямо в глаза. Мой страх внезапно сменился странным, холодным исследовательским любопытством. — Вы восхищаетесь тем, как римляне управляли плебсом. Но ведь для того, чтобы управлять толпой, нужно самому быть отчасти... безжалостным. Вы смогли бы, монсеньор? Смогли бы вы, человек высочайшей культуры, ради спасения трона возглавить необразованную, жестокую толпу и бросить её на своих врагов?
В столовой повисла звенящая тишина. Василий Петрович удивленно приподнял бровь, не ожидая от меня такой политической прямоты в беседе с прелатом.
Руффо не отвел взгляда. Его темные глаза сузились, словно он пытался заглянуть мне в душу. Иллюзия добродушного антиквара мгновенно растаяла, обнажив твердый, безжалостный стальной каркас его личности.