Это был четкий сигнал: агентурная сеть Воронцова в Италии всё еще существует, и я готова делиться информацией, если Вена сохранит со мной союзнические отношения.
Я отложила перо и потерла уставшие глаза. Оставалось последнее письмо. Самое важное. Самое опасное.
Письмо вице-канцлеру, Бриллиантовому князю Александру Борисовичу Куракину в Санкт-Петербург.
Мой злейший враг, человек, который много раз пытался уничтожить Василия Петровича, наверняка обрадуется известию о его смерти. Он попытается воспользоваться моим вдовьим статусом, чтобы наложить лапу на наши русские поместья или, того хуже, пришлет высочайший указ с требованием немедленно вернуться в Петербург, под надзор Императора Павла.
Я закрыла глаза, вызывая в памяти уроки мужа.«В политике, Анна, главное — заставить врага поверить, что твой шаг выгоден ему самому» .
Я обмакнула перо в чернила.
«Ваше Светлость, князь Александр Борисович.Смерть нанесла мне удар, от которого я вряд ли когда-нибудь оправлюсь. Мой супруг, граф Василий Петрович Воронцов, предал свою душу Господу...»
Я писала письмо, достойное пера самого Талейрана. Я рисовала образ раздавленной, убитой горем женщины. Я просила князя, как «самого мудрого и великодушного сановника Империи», взять под свое покровительство бедную вдову.
А затем нанесла удар, завернутый в бархат.
«...Дабы не обременять более казну Государя Императора прошениями о пенсионе, мой покойный супруг предусмотрительно распорядился всеми нашими европейскими капиталами, переведя их в надежные банки Лондона под протекцию британских законов. Будучи совершенно лишена душевных и физических сил для возвращения в суровый климат Петербурга, я удаляюсь от всякой светской жизни. Я намерена провести остаток своих дней в уединении, молясь о здравии Государя и Вашей Светлости».
Шах и мат, Бриллиантовый князь.
Между строк было написано кристально ясно: мои деньги в Англии, законы Павла Первого на них не распространяются, а у меня на руках британские паспорта. Если вы оставите меня в покое — я исчезну с вашей политической арены и не буду вам мешать. Если попытаетесь достать — я неприкосновенна.
Я перечитала письмо. Ни единой угрозы. Лишь слезы слабой вдовы, сидящей на сундуках с миллионами ливров, недосягаемых для российской короны.
Я зажгла свечу от огнива. Достала из шкатулки Василия Петровича палочку черного, траурного сургуча. Капля за каплей, густая, как деготь, масса падала на плотные конверты. Я взяла личную печать графа — герб Воронцовых — и с силой вдавила ее в горячий сургуч на каждом из четырех писем.