Все ушли.
Эта простая, безжалостная мысль билась в висках в такт пульсу.
Мой муж, граф Василий Петрович Воронцов. Человек, вылепивший из меня ту, кем я стала; мой наставник, мой защитник, мой самый близкий друг, чей холодный мраморный памятник теперь стоял на чужом кладбище, скрывая под собой всю мою прежнюю жизнь.
Мой сын... Нет, не мой. Луи-Шарль, французский дофин, а теперь Карл Густав, бастард шведского дипломата. Мальчик, которого я вырвала из когтей смерти в Тампле, чьи детские страхи я прогоняла долгими ночами, чья улыбка освещала этот огромный, пустой дом. Он уехал на север, увозя с собой часть моего сердца, чтобы никогда больше не назвать менямама .
Даже Франсуа Жербо, спасенный враг, принесший в эти стены мимолетную искру романтики, растворился в горниле бонапартовских войн.
Я осталась одна на вершине башни, которую сама же и построила. У меня были огромные капиталы, преданные слуги, уважение кардинала Руффо и фальшивые, учтивые поклоны британских офицеров. Я переиграла якобинцев, роялистов, шпионов и саму смерть. Я выжила.
Но зачем?
— Мне нужно прийти в себя, — прошептала я в темноту. Звук собственного голоса показался мне чужим, надтреснутым. — Нужно прийти в себя и жить дальше...
Но ради чего?
Я отставила бокал на парапет и посмотрела на свои руки. Белая, ухоженная кожа, тонкие пальцы, украшенные дорогими перстнями. Но я видела лишь пустоту, которую они больше не могли никого обнять.
Мне сорок лет. По меркам этого жестокого века — возраст увядания. Время, когда женщина должна тихо сидеть у камина, перебирать четки и нянчить внуков, которых у меня никогда не будет. Моя юность сгорела в огне революций, моя зрелость ушла на выживание в дипломатических интригах и неаполитанском терроре.
Казалось, моя жизнь — как полноводная река — достигла устья и растворилась в бескрайнем, равнодушном океане. Всё самое страшное, самое важное и самое великое уже произошло. Позади осталась великая эпоха, рухнувшие троны и оборвавшиеся жизни. А впереди... Впереди расстилалась лишь долгая, обеспеченная, но невыносимо бессмысленная старость в роскошном одиночестве.
Я закрыла глаза, позволяя горькому чувству абсолютной опустошенности затопить меня с головой. На один короткий миг мне захотелось просто шагнуть за мраморные перила, туда, в темные воды залива, чтобы навсегда прекратить эту пытку памятью.
Но в этот самый момент, когда отчаяние почти достигло своего дна, тишину террасы нарушил мягкий, но уверенный стук в дверь.
— Ваше сиятельство, — раздался из темноты голос Жозефа. В его тоне не было привычной почтительности; он звучал напряженно, почти по-боевому. — Прошу прощения за поздний час. Но вам необходимо это увидеть.