Это был высший пилотаж. Василий Петрович филигранно, с непробиваемой вежливостью послал премьер-министра Неаполя куда подальше, обернув отказ прислать войска в величайшую жертву во имя общего блага.
Актон поджал тонкие губы. Он был слишком умен, чтобы не понять, что его переиграли, но и возразить на геополитический аргумент такого масштаба не мог.
Сэр Уильям Гамильтон поспешил сгладить неловкость. — Дипломатия графа Воронцова, как всегда, безупречна, — примирительно заметил британский посол. — Мы понимаем сложности России. Но, признайтесь, граф, если французские штыки засверкают на границах Тосканы, моральной поддержки Петербурга нам будет недостаточно.
— До этого не дойдет, милорд, — твердо ответил Василий Петрович. — Я глубоко убежден, что доблестный британский флот и австрийская армия развеют республиканские иллюзии генерала Бонапарта в прах. Мы верим в вашу пушку так же, как вы верите в наше слово.
Позже, когда мы возвращались на виллу в нашей карете, я с нескрываемым восхищением смотрела на мужа.
— Вы гений, Василий Петрович, — тихо сказала я, снимая длинные шелковые перчатки. — Вы накормили их обещаниями, не пообещав при этом ровным счетом ничего.
Граф устало откинулся на бархатные подушки сиденья и закрыл глаза. В полумраке кареты он выглядел измотанным.
— Это не гениальность, Аннушка. Это отчаяние, — глухо ответил он. — Актон и Каролина в панике. Они цепляются за любую соломинку. Если бы я сказал им правду — что Екатерине сейчас абсолютно плевать на Неаполь и она не пришлет сюда ни одного солдата, — они бы немедленно объявили нас бесполезными.
Он повернул голову и посмотрел на меня тяжелым, серьезным взглядом.
— Дипломатический вес — это наша единственная броня, Анна. Пока Актон и королева верят, что я могу повлиять на решения Петербурга, наш дом неприкосновенен. Никто не посмеет задавать вопросы о нашем «швейцарском племяннике» Шарле или устраивать обыски на вилле российского посла, от которого ждут флота. Я продаю им иллюзию русской защиты в обмен на нашу реальную безопасность.
Я придвинулась к нему и положила голову ему на плечо. — И как долго мы сможем продавать эту иллюзию?
— Ровно до тех пор, пока из Петербурга не придут плохие новости, — вздохнул Василий Петрович, обнимая меня. — Или пока Бонапарт не разобьет австрийцев окончательно. Я выиграл нам еще несколько месяцев. Но время работает против нас.
Карета мягко покачивалась на ухабах. За окном спал Неаполь, не ведающий, что его золотой век неумолимо подходит к концу. Мы балансировали на канате, натянутом над пропастью, и я всем сердцем чувствовала, что один конец этого каната уже начал угрожающе трещать.