22 июня всё, казалось, было кончено. Остатки французов и неаполитанских якобинцев капитулировали. Кардинал Руффо, как истинный христианин и прагматик, подписал почетные условия: свободный выход из города на кораблях и полная амнистия всем сторонникам республики. Я плакала от облегчения, обнимая Шарля. Мы выжили.
Но я забыла главное правило политики:договоры ничего не стоят, если в дело вступает личная месть .
Король Фердинанд IV и королева Мария-Каролина, опьяненные ненавистью к тем, кто заставил их бежать, отказались признать подпись своего же главнокомандующего. Стоявший за их спинами адмирал Нельсон, чье благородство полностью растворилось в чарах мстительной леди Гамильтон, объявил капитуляцию недействительной. Кардинал Руффо, оскорбленный этим вероломством, в гневе подал в отставку.
И тогда в Неаполе открылись врата ада.
Республика пала, но на ее место пришел не закон, а террор, перед которым поблекла даже парижская гильотина. Власть отдали на откуп толпе. В последующие недели улицы захлебнулись кровью: тысячи людей отправлялись на эшафот, тюрьмы были переполнены, десятки тысяч ждали суда или изгнания. Пьяные, обезумевшие от безнаказанностилаццарони бродили по городу, вламываясь в богатые дома, грабя, насилуя и убивая всех, кого подозревали в симпатиях к якобинцам.
Это случилось душной, пропахшей дымом и гарью ночью. Я не могла уснуть, прислушиваясь к диким крикам, доносившимся со стороны порта. Внезапно в нашем внутреннем дворе раздался тяжелый стук, лязг засова и приглушенная ругань Архипа.
Накинув шаль поверх ночной сорочки и захватив заряженный пистолет Василия Петровича, я бесшумно спустилась по черной лестнице.
То, что я увидела во дворе, освещенном тусклым светом единственного фонаря, заставило меня замереть. У каменной стены, тяжело оседая на брусчатку, лежал человек в изодранном и залитом кровью синем мундире французского офицера. Над ним, сжимая в руке тяжелый железный лом, возвышался Архип.
За тяжелыми дубовыми воротами бушевала толпа. Слышались пьяные вопли, звон разбитого стекла и жуткий, ритмичный стук дреколья о наши кованые двери.
— Смерть проклятым французам! Смерть якобинцам! Выволакивай его! — ревели за воротами.
— Архип... — выдохнула я, опуская пистолет. — Что ты наделал? Зачем ты открыл ворота?
Старый камердинер тяжело обернулся. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но в глазах плескалась мрачная, суровая решимость.
— Не мог я, матушка Анна Николаевна, — хрипло ответил он, утирая пот со лба. — Гнали его, как пса шелудивого. Прямо у наших ворот прижали, ножами резать начали. Я в щель глянул — а он ведь мальчишка совсем, не старше Жозефа нашего будет. Если б его прямо на нашем пороге на куски порвали, кровь бы на всем доме осталась. Дурная примета, барыня. Грех это.