Транспорт. Найти судно, не принадлежащее ни одной из воюющих сторон, которое могло бы беспрепятственно покинуть Неаполитанский залив.
Маршрут. Генуя. Город, где французские позиции всё еще были сильны и откуда Франсуа мог легко добраться до родины.
Моим главным оружием в этой операции стал Жозеф. Племянник Василия Петровича обладал не только математическим складом ума, но и гениальным, почти пугающим талантом каллиграфа.
Запершись в кабинете, при свете единственной свечи, Жозеф несколько ночей колдовал над пергаментами, сургучом и коллекцией старых печатей, бережно сохраненных из дипломатического архива. Из-под его пера вышли абсолютно безупречные, фальшивые подорожные документы и рекомендательные письма.
Отныне Франсуа носил имя Христоса Милонаса, греческого торговца шелком.
Второй этап потребовал золота. Тяжелые монеты с профилем императрицы Екатерины всегда открывали любые двери. Жозеф, под видом моего поверенного, несколько дней бродил по портовым тавернам, пока не нашел то, что нужно: капитана-датчанина, чей нейтральный торговый бриг готовился к отплытию в Геную. Датчанин был хмур, не задавал лишних вопросов и очень любил золото. Увесистый кошель, переданный ему в темном переулке, гарантировал «господину Милонасу» отдельную каюту и полное отсутствие интереса к его персоне со стороны команды.
Накануне отъезда мы устроили прощальный ужин на нашей широкой террасе, обращенной к морю.
Ночь была удивительно тихой. Ветер стих, и только далекий шум прибоя нарушал молчание. Стол был накрыт белоснежной скатертью, горели свечи в серебряных канделябрах, но еда оставалась почти нетронутой. В воздухе висела светлая, щемящая грусть.
Франсуа сидел напротив меня. На нем был превосходный дорожный костюм из тонкого сукна, его волосы были аккуратно подстрижены, а лицо чисто выбрито. Сажа и лохмотья «глухонемого Степана» остались в прошлом. Передо мной снова был блестящий французский офицер, возвращающий себе свою судьбу.
Мы почти не говорили о будущем. Мы вспоминали смешные попытки Франсуа ругаться по-смоленски, ворчание Архипа, детские восторги Шарля и те долгие часы у камина, которые навсегда изменили нас обоих. Я смотрела на него и чувствовала, как с моей души спадает тяжелый камень. Я отпускала спасенного врага на свободу и вместе с этим находила в себе силы окончательно перевернуть страницу, чтобы жить дальше.
Когда ужин подошел к концу, Франсуа поднялся. Он подошел ко мне, опустился на одно колено — в последний раз — и бережно взял мою руку, коснувшись ее губами.
Затем он поднял на меня свои серо-голубые глаза. В них больше не было отчаяния отвергнутого влюбленного, только безграничная, вечная преданность и благодарность рыцаря своей королеве.