Шарль серьезно кивнул. — Конечно, мама. Я только нарисую ее и сразу отпущу. Я обещаю.
Он сорвался с места и умчался в дом, громко зовя Жозефа, чтобы тот помог ему найти подходящую банку и чистый лист бумаги.
Я смотрела ему вслед, и моя улыбка медленно угасла, уступив место тяжелому, леденящему душу трепету. Каждый раз, когда я смотрела на этого беззаботного, счастливого, полного жизни мальчика с перепачканными землей коленками, я вспоминала о том, кем он был по праву рождения. Людовик Карл, герцог Нормандский, дофин Франции, а для тех, кто остался верен короне, — король Людовик XVII.
В моем, настоящем времени, в безжалостных учебниках истории, его судьба была описана сухими, страшными строками. Если бы мы не вырвали его из Тюильри в ту страшную августовскую ночь, если бы мы не подменили его чужим ребенком, сейчас он медленно, мучительно угасал бы в сырой, лишенной света одиночной камере башни Тампля. Я знала, что там, в жестокой исторической реальности, изможденный туберкулезом, покрытый чесоткой и забитый до полусмерти сапожником Симоном, этот мальчик терял рассудок от страха и боли.
Но здесь, в нашей украденной у судьбы реальности, он ловил изумрудных цикад, учил русский язык, смеялся над шутками Настасьи и называл меня мамой. Это был наш величайший триумф. Наш личный вызов безжалостному маховику времени. И ради того, чтобы этот мальчик продолжал бегать по залитым солнцем аллеям, я была готова на всё. Даже на жизнь в эпицентре европейского политического сумасшедшего дома, которым стал Неаполь.
Двери террасы бесшумно отворились, и на свет вышел Василий Петрович. Мой муж. Моя каменная стена.
Его вид резко контрастировал с расслабленной атмосферой нашего сада. На графе был парадный, темно-зеленый мундир посла Российской империи, богато расшитый золотым шитьем по воротнику и обшлагам. На груди тяжело поблескивала бриллиантами звезда ордена Святого Андрея Первозванного. Его седеющие волосы были безупречно уложены и напудрены по дворцовому этикету, а на боку висела изящная дипломатическая шпага.
Он только что вернулся с официальной аудиенции в Палаццо Реале — королевском дворце.
Василий Петрович подошел к плетеному столику, с явным облегчением отстегнул шпагу, положив ее рядом с кофейником, и тяжело опустился в кресло напротив меня. Он ослабил жесткий, врезающийся в горло воротник мундира и устало прикрыл глаза.
— Тяжелое утро, душа моя? — тихо спросила я, наливая ему чашку остывающего кофе.
— Невыносимое, Анна. Просто невыносимое, — глухо отозвался граф, принимая из моих рук тонкий фарфор. — Этот двор сведет меня с ума своими истериками. Иногда мне кажется, что я служу послом не в просвещенном европейском государстве, а в доме для умалишенных, где санитары давно сбежали, оставив ключи буйнопомешанным.