— Я должна смотреть, Василий Петрович, — хрипло ответила я, не отворачиваясь от окна. — Куракин послал нас сюда, чтобы мы оценили Бонапарта. Как мы можем его оценить, не видя того, что он оставляет за своей спиной?
В этот момент гул человеческой толпы перекрыл другой звук. Низкий, ритмичный, вибрирующий где-то в самой земле. Барабанный бой.
Толпа беженцев в панике шарахнулась к краям дороги, уступая место. Навстречу нам, в клубах густой белой пыли, двигалась регулярная армия.
Это были австрийцы.
Их знаменитые белые мундиры, которые так красиво смотрелись на парадах в Вене, сейчас были покрыты толстым слоем въевшейся грязи, пороховой гари и бурых, засохших пятен крови. Солдаты шли тяжело, волоча ноги в стоптанных башмаках. Многие опирались на ружья, как на клюки. Повозки, следовавшие за пехотой, были доверху набиты ранеными, чьи стоны сливались в один непрерывный, леденящий душу гул.
Это была армия, которая не просто отступала. Она была сломлена морально.
— Габсбурги проиграли эту кампанию, — констатировал Василий Петрович, с холодным профессионализмом оценивая состояние войск через стекло кареты. — Посмотрите на их офицеров, Анна. Они едут с опущенными головами. У них нет веры в победу. Бонапарт не просто разбил их батальоны, он уничтожил их дух.
К нашей карете, сверкающей лаком на фоне этого убожества, подъехал австрийский кавалерийский офицер. Его лошадь тяжело дышала, покрытая хлопьями мыльной пены. Лицо офицера было черным от пыли, сквозь которую пробивались дорожки пота.
— Halt! — крикнул он, поднимая руку в грязной перчатке. Наш кучер натянул вожжи.
Офицер приблизился к окну, заглядывая внутрь. Заметив мою богатую дорожную шляпку и спокойное, властное лицо Василия Петровича, он на секунду стушевался, но затем устало произнес по-французски с тяжелым немецким акцентом:
— Милостивый государь, вы едете не в ту сторону. Дорога на Милан закрыта. Французские разъезды уже перерезали тракт в десяти лье отсюда. Возвращайтесь на юг или сворачивайте к Венеции, пока вас не пустили в расход эти республиканские оборванцы!
Василий Петрович опустил стекло. От него повеяло таким арктическим, непробиваемым холодом, что измученный австриец невольно выпрямился в седле.
Граф неспешно достал из внутреннего кармана сюртука плотную бумагу с тяжелой красной печатью.
— Я — граф Воронцов, чрезвычайный и полномочный посол Российской Империи, — чеканя каждое слово, произнес мой муж. — Я следую в Милан по личному поручению моего государя, Императора Павла Первого. Мы едем на встречу с генералом Бонапартом. Извольте приказать вашим людям очистить нам путь, лейтенант. И пожелайте нам счастливого пути.