Когда она к нам пришла, ее все приняли в штыки. Как, впрочем, каждого, кто поступал в нашу гимназию бесплатно на какие-то специально выделенные места для бедных и умных.
Над ней в классе потешались — дешевый прикид, древний телефон, бабушкина сумка, мамины сапоги.
Даже Славка от нее поначалу нос воротил, хотя сам так же, как она, годом раньше попал в нашу гимназию. И тоже хлебнул всеобщего презрения, пока не стал "своим". Открыто он Соню не дразнил, но смеялся вместе с другими.
Мне же на нее было плевать, пока однажды после уроков я не застала ее рыдающей в пустой аудитории.
В общем, взяла я ее под свое крылышко. И сразу от нее отстали.
Сейчас уже, спустя два года, никто и не помнит, как ее изводили. Общаются с Сонькой на равных.
Но она — помнит. Так она говорила.
Да вот, не так давно, на мой день рождения, расписывала, как счастлива, что я с ней дружу и как благодарна мне по гроб жизни. Чуть ли не со слезами на глазах.
Я, правда, ее речь быстренько пресекла — ну не люблю я такое. Но ведь верила ей. Уж от кого-кого, но от нее я такого удара в спину не ожидала.
А в последнее время мы со Славкой часто ссорились, так Соня всегда поддержит, нужные слова найдет, утешит. При этом смотрит так преданно. А сама…
Славка тоже хорош. Я бы, наверное, смогла понять, скажи он всё честно. Было бы, конечно, все равно обидно, но вот так… за спиной… втихаря…
Я даже не знаю, что хуже — сам факт измены или чувствовать себя полной дурой.
Я смахнула две скупые слезинки.
Сволочи. Подлые мерзкие сволочи.
4
Телефон утробно загудел, вибрируя и тихонько подползая к краю журнального столика. Я посмотрела на экран и сбросила вызов.
Славик. Видать, счет принесли.
Он еще дважды позвонил, затем прислал сообщение:«Ева, возьми трубку! Это срочно!»
Даже отвечать не буду, решила я. После него стали названивать по очереди Юля с Ромкой. Но я стойко держала оборону. Соня помалкивала, наверное, догадалась, дурой она никогда не была. В отличие от меня.
— Ева, — мать снова возникла на пороге моей комнаты и, судя по сдвинутым домиком бровям, сейчас будет что-то просить. И точно, сложив руки к груди в молящем жесте она жалобно произнесла: — Можешь пойти ненадолго погулять? Ну, или к подружкам каким-нибудь сходить? Отец уже едет. Только что звонил.
— Господи, за что мне это, — простонала я.
Времени — одиннадцатый час вечера. Мне так плохо, что внутри все болит и хочется исчезнуть, лишь бы меня никто не трогал. А родная мать гонит из дома.
— Всего на часок? — с просящей улыбкой промолвила она. — Эдик так сухо сейчас со мной разговаривал. Так что я его прямо у дверей встречу, ну… ты понимаешь… Ты же сама сказала, его задобрить…