Морозов стиснул челюсти и шумно выдохнул. Затем, качнув головой, продолжил свои безумные нападки:
— Да, Варька поступила тупо и подло, когда оставила тебя в овраге и забрала канат. Но ты… это какой надо быть извращенной злобной сукой, чтобы заживо ее хоронить?
— Морозов, ты пьяный? — только и смогла я выдавить из себя. — Что это за бред?
Но он меня не слышал.
— Ладно, ты отыгралась на мне, вообще пофиг. Помахались и разошлись. Но нахрена ее…
— Так, стоп! — прервала я его. — Никто эту дуру заживо не хоронил. Нечего тут сочинять. Да, парни толкнули ее в могилу, выбраться она сама не могла. Но я же тебе специально скинула геолокацию, чтобы ты ее нашел! Ты же ее нашел? Я, наоборот, спасти ее хотела!
Он усмехнулся.
— Ну охренеть. Сначала натравила на нее урода Головина и всю вашу компанию, поиздевалась вволю, а потом «спасла».
Последнее слово он произнес с издевкой. И посмотрел на меня с таким презрением, что у меня сердце кольнуло и сжалось.
— А, может, ты просто испугалась, что ее хватятся и начнут искать?
— Я никого на нее не натравливала!
— Ну да. Никого не натравливала. Головин сам вдруг ни с того ни с сего решил отомстить Варьке за овраг.
— Да, сам.
— И на кладбище с ними ты была совершенно случайно, спасительница, — пренебрежительно хмыкнул Морозов. — И с Мутным тогда тоже. Тебя послушать — ты везде не при делах. Просто рядом оказалась.
— Знаешь что… — у меня внутри все опустилось от такой вопиющий несправедливости. Он мне не верил! Оскорблял всячески, защищая эту Сороку.
От отчаяния и обиды у меня не находилось слов. Еще и из глаз вдруг брызнули предательские слезы. Я нервно их стерла ладонью и отвернула лицо, чтобы он не видел.
— Ай да пошел ты к черту! — выпалила я. — Буду я еще перед тобой оправдываться! Много чести. Не смей ко мне больше подходить.
Я развернулась и устремилась наверх, а проклятый Морозов выскочил из подъезда, хлопнув дверью.
59
Ева
Такой оглушительно несчастной я не чувствовала себя с того дня, как меня предал Славик. Сердце просто разрывалось от несправедливости и боли.
Я ведь правда пожалела эту дуру, его Сороку, которая, меня, между прочим, не пожалела. За спиной у всех тайком вызвала его, хотя еще неизвестно, во что мне это выльется, если Головин узнает. А, в итоге, еще и виноватой осталась.
При этом с Сорокой Морозов продолжает носиться, как дурак с писаной торбой. Ее подлость он оправдывает: Варенька обиделась, Варенька на эмоциях! А я, значит, извращенная сука?! Ненавижу! И его, и Сороку!
Внутри нестерпимо жгло, будто я кипяток проглотила. Слезы душили, и сдержать их было невозможно. Я старалась лишь плакать беззвучно, в подушку, чтобы мать не проснулась.