— А как он погиб?
— В колонии. Несчастный случай. Ему дали-то немного. Два года колонии общего режима. Они там, вроде, лес валили. Не знаю, как там и что произошло, но его придавило. А ему уже совсем мало оставалось сидеть. Баба Маша с Катей его поджидали, дни считали. Максим уже родился. Сын их. И такая беда…
Она вздохнула.
— Ужас… — прошептала я.
Я не умею принимать близко к сердцу чужое горе, во всяком случае, горе незнакомых людей, но, как ни крути, ситуация жуткая.
— Не то слово, — кивнула тетя Нина. — А потом еще и Катя ушла вслед за Юркой.
— Как это — ушла? — не поняла я.
— Ну, вот так. Умерла. Не выдержала горя. Она вообще ранимая слишком была. Да и баба Маша едва рассудка не лишилась. Говорила, что только внук ее и держит на этом свете. А уж как она над ним тряслась! Он ведь сильно недоношенным родился. Месяца три Катюха не доходила. В инкубаторе лежал. А всё, потому что она прочитала письмо, которое Юрка из колонии отправил матери. Баба Маша его спрятала, а Катя случайно нашла. А он в нем спрашивал про нашу Аньку. А про Катю — ни слова. Вот у нее и случилась истерика. Перенервничала сильно, дуреха, ну и пожалуйста… Хорошо еще выходили мальчонку. Хотя пугали, что всякое может быть, шибко маленький и слабый был. А вон какой вырос здоровяк. Спортсмен. Баба Маша вечно им хвастается. Он, кстати, твой ровесник. Тоже в одиннадцатом классе учится. Может, одноклассниками будете.
Да уж, большая радость, подумала я, учиться вместе с внуком этой сумасшедшей бабки. Хотя чисто по-человечески ее, конечно, очень жаль.
Я хотела еще порасспрашивать тетю Нину о прошлом матери. Но тут она вышла из ванной в черном кружевном пеньюаре и чалме из полотенца.
16
Тетя Нина оглядела мать с головы до ног. Полупрозрачный пеньюар ей явно пришелся не по вкусу.
— Ты, Ань, в таком виде щеголяй у себя в Москве, а здесь, перед Ромкой моим, нечего своими прелестями сверкать.
Мать, поджав губы, взвела глаза к потолку с таким видом, будто тетка потребовала от нее вырядиться в монашескую рясу. Но спорить не стала — понимает же, что мы тут на птичьих правах.
— Как скажешь, Нин. Посмотрю, что у меня еще есть…
Я отвернулась, стиснув челюсти. Если честно, то мне даже смотреть сейчас на нее не хотелось после теткиного рассказа. Внутри все переворачивалось.
Понятно, что родителей не выбирают и, по большому счету, моя — не самая ужасная. Во всяком случае, она никогда на меня не кричала, не оскорбляла, пальцем не трогала, не совала нос в мои дела. Но и большой заботы я от нее не видела. За мной маленькой присматривала няня и иногда бабушка — мать отца, пока была жива.