Отец Стаса слушал ее с сонным видом и безразлично кивал, измеряя давление.
— Двести десять на сто пять. В больницу поедем? — спросил он, сдерживая зевок.
— Никуда не поеду! Хочу помереть в родных стенах!
— Помирать еще рано, баб Маш. Может, все же поедем? У вас же сердце… Нет? Тогда пишите отказ.
Я пытался ее уговорить, но она ни в какую, только в штыки все воспринимала:
— Спровадить бабку хочешь? Чтобы сюда эту тварь таскать? Нет уж! Бесстыдник! Дождитесь хотя бы, пока я сдохну. А при мне не бывать этому! Только через мой труп!
Отец Дацко развел руками, мол, без ее согласия никак, но хотя бы остался, не уехал, пока давление не начало потихоньку ползти вниз. Резко снижать нельзя, говорил он, но пилюли, что ей дали, вообще не действовали. В конце концов он ей что-то вколол.
Весь этот час, что они у нас сидели, ба охала и причитала:
— За что мне, господи, такое наказание? Сына потеряла, теперь и внук спутался с этой швалью…
Честно говоря, когда они уехали, я сам чувствовал себя полностью выпотрошенным. Решил отложить разговор до утра, сейчас все равно бесполезно ей что-то втолковывать.
Уложил ее спать, приоткрыл форточку, выключил свет. Ушел в свою комнату, хотел Еве позвонить. Но только взялся за телефон, как ба меня позвала:
— Максимушка! Принеси попить. Во рту пересохло… душно мне и в груди что-то давит.
Я принес ей воды.
— Может, снова скорую?
— Нет, не надо, — затрясла она головой. — Только попить.
Стуча зубами о стекло, она выпила почти все и протянула мне пустой стакан. А затем жалобно простонала:
— Максимушка, умоляю, оставь эту порочную девку.
— Ба, ну хватит. Я очень тебя люблю, но ты сейчас не права. Ты ведь ее совсем не знаешь.
— Христом Богом прошу, держись от нее подальше! — не слушала она меня. — Я же не вынесу этого… Уж лучше возьми нож и зарежь меня. Прояви милосердие…
81
Максим
— Максимушка, ты чего такой сердитый? Злишься на бабушку? — жалобно спросила ба.
Я молча поставил перед ней тарелку с кашей, затем налил чай, как она любит. Сам есть не стал. После вчерашних концертов кусок в горло не лез. И смотреть на нее не мог. Хотя и жалко ее было, и опасался, как бы с ней чего не случилось — с утра у нее опять давление зашкаливало. И от этого противоречивого чувства хоть разорвись.
— Максимушка, а ты чего же не ешь?
Так ничего ей и не ответив, вышел из кухни. Закрылся у себя. Первый раз в жизни думал — скорее бы на работу.
А еще думал о Еве. О ней так вообще каждую секунду.
Мы до сих пор со вчерашнего дня даже не поговорили, и это меня здорово тревожило. Да вообще сводило с ума. Вечером я звонил ей, но она отключила телефон. И до сих абонент был недоступен.