— Ба! — прикрикнул я. — Прекрати сейчас же!
Но она продолжала голосить на всю улицу.
— Беги, беги, потаскуха малолетняя! Прячься, как твоя мамаша-проститутка! И чтоб близко к моему внуку не подходила! Узнаю — все патлы тебе повыдергаю, шала…
— Да замолчи ты! — рявкнул я. — Ты с ума сошла? Ты что творишь?
Народ шел мимо и пялился на нас, разинув рты.
Ба перевела дикий взгляд на меня и давай причитать.
— А ты! Ты как со мной разговариваешь? На бабку родную орешь? — обрушилась она на меня. — С этой прошмандовкой сю-сю-сю, а на меня орешь!
Я пытался ее увести, но она как к земле приросла, не сдвинуть.
— Пошли домой, там поговорим, — сказал уже спокойнее.
— Домой? А, может, лучше сразу на кладбище родную бабку отправишь? Чтоб не мешала…
— Да что за бред ты несешь? Ба, ну серьезно, идем домой. Нахрена этот цирк на площади? Тебе сейчас плохо станет, вот и все.
— И пусть! — горестно воскликнула она. — И пусть будет плохо! Лучше умереть, чем видеть, как ты губишь себя с этой прошмандовкой…
— Перестань!
Я потянул ее силой в сторону дома, хотя она продолжала упираться и отбиваться.
— Не трогай меня… оставь тут бабушку… на улице… умереть спокойно… — рыдала она в голос. Схватила собственное пальто за лацкан и рванула на груди так, что оторвалась пуговица.
Кое-как мы добрались до дома. Но там тоже без концертов не обошлось. Ба то кричала на весь двор, то выла, то цеплялась за перила в подъезде и валилась на пол, отказываясь заходить в квартиру. Соседи повысыпали на площадку: «Че случилось, баб Маш?». А она сквозь рыдания стонала: «Ой беда! Беда!».
С горем пополам я все-таки затащил ее в квартиру. Усадил ее плачущую на диван, а сам пулей к холодильнику — за каплями. С боем заставил ее выпить. Потом все же вызвал скорую, хоть она и отказывалась, повторяя, что хочет умереть.
К их приезду она мало-мальски успокоилась. Нет, плакала, конечно, и причитала, но не так истерично и страшно. Сегодня приехал батя Стаса Дацко. Раньше он лечил всякие травмы в местной больнице, мне как-то вывих вправлял, но еще в прошлом году его выперли за пьянство. Теперь он на скорой и между дежурствами бухает по-черному. Даже сейчас от него разило перегаром.
— На что жалуемся, баб Маш?
— Помереть хочу, — снова стала подвывать она. И давай ему жаловаться: — Вот, Васенька, растила-растила внука, выхаживала, ночей не спала, всю себя ему отдала… здоровье сгубила… Мне ж самой ничего не надо, всё ему… А он орет на бабку… рот затыкает, чокнутой называет на людях… И всё из-за этой твари… По подъездам с ней трется. А мне сегодня на рынке Тонька Платонова сказала, что видела их. Целовались, говорит… Так я не поверила. Так и сказала ей, что быть такого не может. Мой Максимушка никогда не станет связываться с этой потаскушкой. А он… Господи, какой дурак! Из-за этой поганой семейки остался без отца, без матери, а ему, оказывается, все равно… Принес же черт сюда ее мамашу…