Услышав это впервые, Василий Петрович побледнел, а Жозеф задумчиво постучал пером по столу. Для них это был не параграф из учебника, а крушение их реальности. Но шок быстро сменился прагматичным, холодным расчетом.
Жозеф пододвинул ко мне гроссбух. — Взгляните, мадам Анна. Опираясь на ваши... предсказания, я начал действовать, — его голос звучал по-деловому сухо, но в глазах горел азарт. — Раз французские армии неизбежно вторгнутся в Италию, неаполитанская недвижимость и земли вскоре обесценятся. Я тайно продал через подставных лиц два наших доходных поместья в Кампании, пока цены на них на пике благополучия.
— И куда вы вложили деньги? — поинтересовалась я, пробегая глазами по стройным рядам цифр, которые Жозеф выводил каллиграфическим почерком.
— Разделил риски, как учил дядя, — Жозеф ткнул пером в верхнюю строчку. — Англия. Пока адмирал Нельсон контролирует море, Британская империя останется неприступной крепостью. Я вложил треть капитала в британские консоли — государственные облигации. Они дают стабильный процент, и их невозможно конфисковать якобинским декретом.
— А остальное?
— Швейцария, — он торжествующе улыбнулся. — Ваши слова о том, что швейцарские кантоны сохранят относительный нейтралитет, оказались бесценны. Я переправил значительную сумму золотом в банки Женевы. Это анонимные счета. Что бы ни случилось с нами здесь, если придется бежать, в горах нас будут ждать средства, достаточные для безбедной жизни целого поколения.
Я смотрела на этого молодого человека с чувством глубокого восхищения. Мои смутные воспоминания о битвах и договорах он превращал в непробиваемый щит для нашей семьи. Я знала, что французские бумажные деньги — ассигнаты — стремительно превращаются в мусор из-за гиперинфляции. Жозеф, услышав это, виртуозно сыграл на разнице курсов, скупая за бесценок твердую валюту у бегущих эмигрантов.
— Вы гений, Жозеф, — искренне сказала я. — Настоящий финансовый гений. Вы могли бы стать министром финансов при любом дворе.
Лицо бывшего гвардейца помрачнело. Он аккуратно закрыл гроссбух и сдвинул его на край стола. — Упаси бог от дворов, мадам. Я видел, как легко толпа свергает своих кумиров. Моя единственная политика — это вы. Вы, дядя, Анабель и мальчик. Больше меня ничего не интересует.
Он встал, подошел к небольшому глобусу в углу кабинета и медленно крутанул его рукой. Океаны и континенты слились в пестрое пятно.
— Знаете, что самое сложное в этой работе, Анна? — он впервые назвал меня просто по имени, без титула. В интимной полутьме кабинета это прозвучало естественно и очень по-родственному. — Самое сложное — это хранить тайну. Я хожу по неаполитанским улицам, смотрю на этих напыщенных маркизов, на беспечных лаццарони, на купцов в порту... Я смотрю на них и знаю, что через несколько лет их мир рухнет. Их дома будут разграблены, их деньги превратятся в пыль, а кто-то из них ляжет в братские могилы. А я молчу. Я скупаю их долги, продаю им то, что скоро потеряет цену, и молчу. Иногда я чувствую себя стервятником.