Я выглянула в окно и ахнула.
Это были французские кавалеристы. Оборванные, покрытые пылью и грязью, но с лицами, пылающими диким, опьяняющим восторгом недавней победы. В их руках хищно блестели обнаженные сабли и взведенные пистолеты. На многих были элементы австрийской амуниции — трофеи, захваченные в бою.
Один из них, сурового вида сержант с огромными, прокуренными усами и перевязанной окровавленной тряпкой головой, подъехал вплотную к дверце кареты и бесцеремонно ударил эфесом сабли по стеклу.
— Стоять, именем Республики! — рявкнул он на ломаном итальянском, перемешанном с французской бранью. — Куда направляется эта золоченая коробка?! Аристократы бегут?!
Василий Петрович, ничуть не изменившись в лице, медленно опустил стекло. От него повеяло таким ледяным, непререкаемым авторитетом, что сержант инстинктивно убрал саблю.
Граф достал из внутреннего кармана сюртука плотный кожаный бювар и извлек оттуда бумаги с тяжелыми сургучными печатями.
— Я граф Воронцов, чрезвычайный и полномочный посол Российской Империи, — спокойным, ровным голосом по-французски произнес муж. — Мы следуем в Милан для встречи с вашим главнокомандующим, генералом Бонапартом. Вот мой дипломатический паспорт и подорожная, подписанная...
— Плевать я хотел на твои печати, дед! — грубо перебил его сержант, даже не взглянув на бумаги. Взгляд революционного кавалериста зацепился за серебряные пряжки на сюртуке графа и за тонкое кружево моей мантильи. — Российская Империя? Ваш тиран Павел — враг Свободы! Аристократы и шпионы, вот вы кто! Выметайтесь из кареты, пока мы не вытащили вас за шиворот!
Ситуация накалялась. Вокруг нас сжималось кольцо враждебно настроенных, вооруженных людей, опьяненных запахом крови. Я видела, как рука Василия Петровича медленно, незаметно для французов скользнула под полы сюртука, туда, где покоился заряженный английский пистолет.
— Василий, нет... — одними губами прошептала я, понимая, что один выстрел приведет к тому, что нас изрубят на куски прямо здесь, на пыльной дороге.
И в этот самый момент, когда сержант уже открыл дверцу кареты, готовясь применить силу, раздался властный, звонкий и невероятно веселый голос:
— Отставить, Лефевр! Что здесь происходит? Кого вы потрошите без моего приказа?!
Толпа кавалеристов мгновенно расступилась.
К нашей карете, грациозно гарцуя на великолепном, покрытом пеной арабском жеребце, подъехал офицер.
Мой внутренний историк, привыкший к академическим портретам, едва не поперхнулся от изумления. Если Бонапарт на мосту Лоди выглядел как аскетичный демон войны, то этот человек был воплощением гасконского павлина.