Бонапарт прищурился. Этот тон, лишенный страха и заискивания, явно сбил его с толку. Он привык, что побежденные лебезят, а посланники старых монархий говорят путаными фразами.
Он сделал несколько быстрых, нервных шагов по кабинету, заложив руки за спину. — И какие же факты вы констатируете, гражданин посол? Что австрийская армия — это старая, неповоротливая машина, которой управляют паралитики из венского гофкригсрата? Что я раздавил их при Лоди и сбросил в реку? Вы напишете своему повелителю, что Республика непобедима?
— Я напишу моему Государю, — Василий Петрович слегка оперся на трость, — что австрийцы действительно некомпетентны. Но я также напишу, что при Лоди я видел не армию Республики. Я видел армию генерала Бонапарта.
Корсиканец замер. Тишина в кабинете стала звенящей.
Василий Петрович нанес филигранный, смертоносный дипломатический удар. Он ударил в самое сердце амбиций Бонапарта, подчеркнув, что тот воюет не за Директорию в Париже, а за собственную славу. Для французского правительства такой отзыв был бы доказательством измены генерала.
Глаза Наполеона сузились до щелочек. Он перевел тяжелый, оценивающий взгляд на меня, словно только сейчас заметил, что посол пришел не один.
— А это, полагаю, ваша супруга? — Бонапарт хмыкнул, и в его тоне проскользнуло нескрываемое корсиканское пренебрежение к женщинам, вмешивающимся в мужские дела. — На поле боя, мадам, легко испачкать подол шелкового платья. Зачем вы притащили сюда женщину, граф? Чтобы она падала в обморок от запаха пороха?
Мой внутренний кризис-менеджер мгновенно вышел из тени. Настал мой выход. Я не стала прятаться за спину мужа. Я сделала шаг вперед, прямо навстречу этому тяжелому, давящему взгляду.
— Мой подол уже испачкан кровью и пеплом Сент-Антуанского предместья, генерал, — мой голос прозвучал ровно, холодно и без малейшей тени страха. — Я видела, как пали Бастилия и Тюильри . Я видела вашу атаку при Лоди. И в обморок я не падаю. Я здесь в качестве свидетеля.
Бонапарт остановился напротив меня. Он смотрел на меня снизу вверх — он был чуть ниже меня ростом, — но его энергия была колоссальной. — Свидетеля чего, гражданка?
— Рождения нового героя и новой тактики, — я выдержала его взгляд. — Вы гениально отбросили правила позиционной войны. Но ваша победа при Лоди — это не только артиллерийский огонь. Вы понимаете, что солдата нужно кормить не только хлебом, но и славой. Вы бросились на мост лично, потому что знали: эти люди пойдут умирать только за того, кто не прячется в тылу. Вы превратили солдат в фанатиков. Но помните, генерал: фанатизм — это обоюдоострый меч. Тот, кто создает армию, преданную лично ему, рано или поздно столкнется с тем, что Париж начнет его бояться больше, чем австрийцев.