Здесь царил деловой, лихорадочный хаос. В анфиладах дворца, где еще недавно неспешно прогуливались австрийские эрцгерцоги, теперь носились адъютанты в запыленных мундирах. Пахло порохом, конским потом и дешевым табаком. Никаких церемониймейстеров, никакого этикета. В этой новой, хищной системе координаты измерялись не длиной родословной, а скоростью отдачи приказов.
Нас заставили ждать в приемной около часа. Василий Петрович, невозмутимый как скала, сидел в кресле, опершись на трость, и с закрытыми глазами слушал этот новый ритм истории. Я же, снедаемая нервным нетерпением, не могла найти себе места. Мой внутренний профайлер готовился к самой важной экспертизе в своей жизни.
Наконец, двери распахнулись. Офицер с усталым, серым лицом (в котором я с удивлением узнала будущего маршала Бертье) коротко кивнул нам: — Главнокомандующий примет вас.
Мы вошли в огромный кабинет. Центр комнаты занимал длинный стол, сплошь заваленный картами, донесениями и надкусанными кусками хлеба.
Человек, стоявший спиной к нам и склонившийся над картой Пьемонта, не обернулся. Он был невысокого роста, очень худой, одетый в потертый, застегнутый на все пуговицы мундир, на котором не было ни единого украшения, кроме широкого трехцветного кушака. Его темные, прямые волосы, не знавшие пудры, спадали на воротник длинными, неаккуратными прядями, делая его похожим на изможденного студента, а не на триумфатора.
— Граф Воронцов. Посол России в Неаполе, — сухо и резко, не отрываясь от карты, произнес он по-французски. Голос его был скрипучим, с заметным корсиканским акцентом. — Ваш император Павел прислал вас оценить мои силы. Смешно. Россия слишком далеко, чтобы ее штыки могли напугать меня здесь.
Он резко выпрямился и обернулся.
Мое дыхание перехватило. Все академические портреты Наполеона-императора, полноватого, лощеного властелина Европы, мгновенно рассыпались в прах. Передо мной стоял двадцатишестилетний генерал Бонапарт. У него было желтоватое, болезненное лицо, впалые щеки и резкий подбородок. Но всё это не имело никакого значения, когда вы смотрели в его глаза.
Серо-голубые, пронизывающие, колючие. В них горел такой невероятный, концентрированный огонь амбиций и интеллекта, что от этого взгляда физически хотелось сделать шаг назад. Он смотрел не на нас. Он смотрел сквозь нас.
Василий Петрович, однако, не дрогнул. Старый екатерининский орел спокойно выдержал взгляд корсиканского ястреба.
— Вы преувеличиваете свой масштаб, генерал, если думаете, что Император Всероссийский прислал меня пугать вас, — ледяным, безупречно аристократическим тоном ответил мой муж. — Я здесь лишь для того, чтобы констатировать факты.