Скандал, который разворачивался прямо у нас на глазах, с поистине театральным размахом.
В дальнем конце Главного зала, у открытых на балкон дверей, толпа почтительно расступилась. По залу прокатился восторженный шепот.
В комнату вошел он. Человек, чье имя заставляло бледнеть французских адмиралов и трепетать сердца неаполитанских дам. Горацио Нельсон.
Совсем недавно в Лондон и Неаполь пришли вести о его новых победах на море, и британская корона, наконец, щедро оценила заслуги своего самого отчаянного флотоводца. Теперь на его плечах сверкали эполеты адмирала. Он не был красив в классическом понимании этого слова. Невысокий, худощавый, с обветренным до медного оттенка лицом и жесткими складками у рта. Война уже начала собирать с него свою страшную дань: его правый глаз был неподвижен, скрывая недавнее тяжелое ранение, полученное при осаде Кальви. Но от всей его угловатой, суровой фигуры исходила такая первобытная, магнетическая энергия власти и опасности, что напудренные кавалеры вокруг него внезапно казались бледными, бесполезными тенями.
Но Нельсон не смотрел на почтительно кланяющихся сановников. Его единственный, лихорадочно блестящий глаз был прикован только к одной женщине в этом огромном зале.
Леди Эмма Гамильтон не стала дожидаться, пока адмирал подойдет к ней по всем правилам этикета. Нарушая мыслимые и немыслимые законы приличия, она сорвалась с места и бросилась ему навстречу. На ней была струящаяся античная туника из тончайшего белого шелка, перехваченная под грудью золотой лентой, а роскошные каштановые волосы падали на плечи тяжелыми, непокорными волнами.
— Горацио! Мой герой! — ее звонкий, глубокий голос перекрыл гул голосов и звуки струнного квартета.
Она бросилась ему на шею, прижавшись к его расшитому золотом мундиру на глазах у всего неаполитанского света. Нельсон, этот железный человек, не знавший жалости к врагам, мгновенно преобразился. Его суровое лицо смягчилось, он обхватил Эмму здоровой рукой, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет.
По залу пронесся коллективный, судорожный вздох. Веера затрепетали с удвоенной скоростью. Я видела, как графиня Сан-Северино рядом со мной брезгливо поджала губы, шепча что-то на ухо своей компаньонке. Открытая, неприкрытая страсть, выставленная напоказ, шокировала это лицемерное общество куда больше, чем вести о казнях в Париже.
Но самое поразительное в этой сцене было не поведение любовников. Самым поразительным был законный муж.
Я перевела взгляд в сторону. Сэр Уильям Гамильтон, британский посланник и супруг Эммы, стоял у мраморной колонны с бокалом шампанского в руке. Ему было далеко за шестьдесят, его фигура стала сухой, а лицо избороздили глубокие морщины, но он сохранял безупречную осанку аристократа.