Но война дипломатическая еще не была окончена.
На четвертый день пребывания в Карлсбаде Василий Петрович заперся в кабинете вместе с Жозефом. Наступило время нанести ответный удар князю Куракину. Я, как главный «архитектор» нашего плана, сидела в кресле у окна, корректируя формулировки.
— Мы не будем писать о том, что австрийцы бездарны, — диктовал Василий Петрович, расхаживая по комнате. Жозеф быстро строчил пером. — Для Павла Первого любая критика монархической армии — это якобинство. Мы напишем, что австрийская военная машина столкнулась с явлением, выходящим за рамки привычной стратегии.
— Добавьте про психологию Бонапарта, Василий Петрович, — вмешалась я. — Напишите, что Бонапарт не просто генерал Республики. Он презирает Директорию. Он строит армию, преданную лично ему. Назовите его «новым Цезарем, вскормленным революцией, но готовым её уничтожить».
Граф остановился и восхищенно щелкнул пальцами.
— Гениально, Анна! — он повернулся к Жозефу. — Барон, пишите именно так! Император Павел страдает рыцарскими комплексами. Он ненавидит республиканский хаос, но он уважает сильную, самодержавную власть. Если мы представим Бонапарта не как защитника революции, а как абсолютного диктатора, стремящегося к единоличной славе... Павел это поймет. И испугается.
Работа над отчетом продолжалась весь день. Мы выверяли каждое слово, каждую запятую. Мы составили документ, который превращал Наполеона в экзистенциальную угрозу для всей Европы, угрозу, противостоять которой могла лишь одна сила — непобедимая армия Российской Империи.
Мы нарисовали Бонапарта таким, каким он и был на самом деле, но облекли эту правду в форму, которая идеально резонировала с параноидальными страхами и имперскими амбициями Павла I.
— А теперь финал, — Василий Петрович подошел к столу и лично взял перо из рук секретаря. —«Сим доношу Вашему Императорскому Величеству, что, рискуя жизнью и проникнув в самое сердце вражеского стана, я исполнил Ваш высочайший приказ. Убедившись в масштабах надвигающейся на Европу катастрофы и понимая, что мое здоровье, подорванное тяготами фронта, более не позволяет мне с должной энергией исполнять обязанности посла, я вновь всеподданнейше прошу об отставке. Дабы в тишине молиться о здравии Вашего Императорского Величества и процветании Империи» .
Граф с размахом поставил свою подпись и посыпал лист песком.
— Шах и мат, Александр Борисович, — тихо, с ледяным удовлетворением произнес мой муж. — Куракин надеялся, что я погибну. Или что я пришлю глупый, поверхностный отчет, за который меня можно будет сгноить в Петропавловской крепости. Вместо этого он положит на стол Императору шедевр военной и политической аналитики.