— Хуже, мадам! Гораздо хуже! — Бьянка подалась вперед, переходя на жаркий, срывающийся шепот. —Леди Гамильтон родила! Девочку. Здоровую, крикливую девочку! И весь город знает, чья это кровь.
Я замерла. Внутри меня шевельнулось сложное, противоречивое чувство. Я знала историю и помнила, что у Эммы и Нельсона должна родиться дочь, но то, с какой бесстыдной открытостью это происходило на глазах у всего королевства, продолжало поражать мое воображение.
— И как же отреагировал законный супруг? — осторожно спросила я, делая глоток горячего, густого шоколада. — Сэр Уильям вне себя от ярости? Вызвал адмирала на дуэль?
Бьянка фыркнула так громко, что едва не смахнула со стола пудреницу. — В том-то и дело! Если бы он стрелялся, это было бы по-христиански, это можно было бы понять! Но старый лорд счастлив! Слуги из посольства клянутся, что он лично держал Эмму за руку, а когда младенец появился на свет, он поздравил адмирала Нельсона с... с прибавлением! Они пьют шампанское втроем, мадам! А девочку собираются тайно крестить и отдать кормилице, чтобы не портить леди Гамильтон фигуру перед новыми балами.
Я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как у меня начинает болеть голова от этой сюрреалистичной картины. — А что двор? Что говорит королева Каролина? Она ведь ревностная католичка, мать огромного семейства. Неужели она потерпит такой открытый блуд своей ближайшей подруги?
Бьянка горько, по-взрослому усмехнулась, поправляя кружевную шаль на плечах. —Флот, мадам Анна. Флот искупает любые грехи. Королева послала Эмме корзину лучших фруктов и бриллиантовый браслет в знак своей неизменной дружбы. Пока пушки Нельсона наведены на французские корабли, королева Мария Каролина закроет глаза на всё. Даже если леди Гамильтон родит адмиралу целый выводок бастардов прямо на ступенях алтаря.
Когда Бьянка, выплеснув последние сплетни, убежала на кухню, за блинчиками от Настасьи, я осталась одна. Я подошла к открытому окну и вдохнула свежий утренний воздух.
Какое поразительное, лицемерное время. Восемнадцатый век, кичащийся своим Просвещением и утонченными манерами, на деле был насквозь пропитан цинизмом. Монархи, объявлявшие крестовые походы во имя добродетели, легко прощали самые грязные пороки, если это было политически выгодно. Любовь здесь была товаром, брак — дипломатической сделкой, а мораль — лишь красивой ширмой, которую отбрасывали за ненадобностью, как только на горизонте появлялись британские линкоры.
«Но имею ли я право их осуждать?» — внезапно подумала я, глядя на свои руки.
Моя жизнь тоже была построена на колоссальной лжи. Я носила чужое имя, я жила в чужом теле, и я укрывала в своем доме величайшую политическую бомбу Европы — законного короля Франции. Мой собственный муж хладнокровно скрывал измены племянника ради сохранения нашего тайного укрытия. Мы все были повязаны общим грехом выживания в эту безжалостную эпоху.