Однажды вечером я пригласила кардинала на виллу. Мы сидели в библиотеке, где когда-то Василий Петрович принимал самых высокопоставленных гостей.
— Ваше Преосвященство, — я указала на несколько тяжелых дубовых ящиков, стоящих в углу. — Мой покойный супруг был страстным ценителем античности. Он собрал уникальную коллекцию: римские камеи, статуэтки. Но я, увы, не обладаю его познаниями в этой области. Мне тяжело хранить эти сокровища, зная, что они скрыты от глаз тех, кто способен оценить их по достоинству.
Глаза кардинала, обычно холодные и непроницаемые, вспыхнули. Руффо был не только политиком, но и тонким знатоком искусства.
— Я сочла бы за величайшую честь, Эминенция, если бы вы приняли часть этой коллекции в дар, — мягко продолжила я. — Пусть она послужит украшением вашей резиденции и напоминанием о глубоком уважении, которое питал к вам граф Воронцов.
Руффо подошел к ящикам, его длинные, унизанные перстнями пальцы осторожно коснулись мраморного профиля императора Августа.
— Вы щедры, графиня, — медленно произнес кардинал, оборачиваясь ко мне. В его голосе не было ни капли лести, только сухое, прагматичное признание. — Я принимаю ваш дар. И смею заверить: Римская Церковь и я лично никогда не забываем своих друзей.
Когда карета кардинала покинула двор виллы, я с удовлетворением закрыла двери библиотеки.
«Этот хитрый поп мне еще пригодится», — подумала я, вспоминая историю. Вскоре именно Руффо поднимет крестьян Калабрии на святую войну против французов и утопит в крови Партенопейскую республику. Иметь такого человека в должниках было лучшей страховкой в неаполитанской пороховой бочке.
Но не вся жизнь состояла из светских раутов и дипломатических интриг.
Часто я уезжала из Неаполя, чтобы навестить Бьянку.
Юная баронесса жила в своем родовом поместье, вдали от городской суеты. Жизнь жестоко обошлась с ней. Ее бурный, страстный роман с маркизом Бомпорто закончился болезненным разрывом. Маркиз, оказавшийся не готовым к серьезным отношениям и уставший от «семейных сцен», просто исчез из ее жизни, увлекшись новой столичной примадонной.
Бьянка сломалась.
Она осталась одна, с двумя детьми на руках. Ее жизнерадостность, ее звонкий смех, который когда-то наполнял нашу виллу, исчезли, уступив место тяжелой, беспросветной депрессии. Она часами сидела у окна, глядя на пустую подъездную аллею, и почти не разговаривала.
Мои визиты в поместье стали для нее единственной связью с внешним миром. Я часами сидела с ней, держа ее за руку, рассказывая новости и пытаясь вдохнуть в нее хоть каплю жизни. Я играла с маленьким Паоло и ее младшей дочерью, стараясь компенсировать им отсутствие материнского тепла.