Декабрь принес в город ледяные дожди и абсолютную, первобытную панику.
Двор метался в истерике. Мария Каролина паковала сундуки с драгоценностями, а Эмма Гамильтон, верная подруга королевы, использовала всё влияние своего мужа и обожавшего ее адмирала Нельсона, чтобы организовать эвакуацию монархов.
Напоследок Фердинанд отдал два самых разрушительных приказа, на которые только был способен перепуганный монарх: он приказал раздать оружие неаполитанским низам — лаццарони, и сжечь собственный неаполитанский флот, чтобы он не достался врагу.
Ночь с двадцать первого на двадцать второе декабря тысяча семьсот девяносто восьмого года я не забуду никогда.
Я стояла на террасе нашей виллы, плотно укутавшись в теплую шаль. Рядом возвышался Архип, сжимая в руках заряженный мушкет.
Небо над Неаполитанским заливом было багровым, словно сам Везувий разверзся и выплеснул лаву прямо в воду. Это горели прекрасные, стройные фрегаты и линейные корабли неаполитанского флота. Огонь пожирал мачты и паруса, отражаясь в черных волнах сотнями кровавых бликов. В воздухе стоял густой, удушливый запах горящего дерева, смолы и паники.
А на фоне этого апокалиптического пожара, разрезая темные воды, уходили в море мощные силуэты британских кораблей. На борту флагмана адмирала Нельсона, увозя с собой казну, двор и леди Гамильтон, трусливо бежали в Сицилию король Фердинанд и королева Каролина, бросив свой народ и свою столицу на растерзание.
— Ушли, — мрачно констатировал Архип, сплевывая в темноту. — Бросили всё. Как щенков слепых бросили.
— Они спасают свои головы, Архип Васильевич, — тихо ответила я, глядя на полыхающий залив. — А вот нам предстоит спасать свои.
На следующее утро Неаполь погрузился в анархию.
Оставшиеся без власти, но получившие в руки ружья и пики, лаццарони решили, что настало их время. Они начали грабить брошенные дворцы аристократов, выискивая «якобинцев» и французских шпионов.
Наш дом превратился в настоящую осажденную крепость. Уроки Парижа не прошли даром: каменный забор, укрепленные дубовые ворота, забитые досками окна первого этажа и полный подвал провизии. Мои французские и британские паспорта надежно лежали в шкатулке, но я прекрасно понимала: озверевшей, пьяной толпе неаполитанских босяков бумаги не указ. Их остановит только свинец.
Архип, Жозеф и наши самые верные слуги несли круглосуточное дежурство на крыше и у ворот. Анабель, бледная от страха, не отходила от колыбели своей дочери, а Шарль, снова почувствовавший витающий в воздухе запах крови и революции, притих и часами сидел в библиотеке, обнимая кота Персика. Я же разрывалась между попытками успокоить домашних и леденящим страхом за Бьянку, которая оставалась с детьми в своем изолированном загородном поместье.