— Именно!
Они оделись и вышли во двор. Небо было слегка затянуто тучками, но сквозь них пробивались яркие звёзды, и их мягкий серебристый свет разливался по земле, делая ночь прозрачной и таинственной. Морозец пощипывал щёки, изо рта валил пар. Сиань вдруг увлеклась детской забавой — начала выдыхать тёплый воздух к небу и смотреть, как сквозь него мерцают звёзды, расплываясь в туманной дымке.
Принц посмотрел на неё и усмехнулся. Суровый мастер Ли оказался не так уж суров, как привык казаться. Впрочем, он и сам собирался предложить ей не менее детскую забаву.
Он прихватил из дворца пару небесных фонариков и теперь разворачивал один из них — осторожно, чтобы не порвать тонкую рисовую бумагу. Покопавшись немного, зажёг фитиль, и фонарик мягко надулся тёплым воздухом, засветился изнутри живым оранжевым светом.
— Ли Сиань, — сказал он, вручая ей фонарик, — ты должна загадать самое заветное желание. Потом отпустишь этот фонарик в небо — и оно исполнится.
— Исполнится? — она взяла фонарик в руки, чувствуя, как тепло пульсирует у самых пальцев. — Точно?
— Конечно, — он улыбнулся, и в улыбке его не было насмешки, только мягкость. — Если ты ещё и расскажешь мне его — исполнится обязательно.
Она посмотрела на фонарик, потом на звёздное небо, потом куда-то внутрь себя.
Я хочу, чтобы принц Ки забыл обо мне, — подумала она. — Чтобы никогда за мной не пришёл. Чтобы не было войны в этом царстве из-за меня. А лучше — чтобы вообще никогда не было войны. Ни в этом царстве, ни в моём. А где теперь моё царство?
Она подняла фонарик над головой и сказала вслух:
— Я хочу, чтобы в царствах, которые мы знаем, и в тех, о которых даже не подозреваем, никогда не было войн.
И отпустила.
Фонарик мягко поплыл вверх, сначала неуверенно, потом всё быстрее, превращаясь в маленькую оранжевую звезду среди настоящих. Сиань провожала его взглядом, и в её глазах отражался свет — то ли от фонарика, то ли от звёзд, то ли от чего-то, что теплилось глубоко внутри.
Принц смотрел на неё и не мог скрыть удивления.
Она могла попросить что угодно для себя. Тот самый домик в самой дикой части его государства. Скорее всего, он проводил бы там всё свободное время, и она бы ворчала, но он купил бы его ей. Могла попросить свободы, могла попросить золота, могла попросить… но она не попросила. Она просила о мире. О таких сложных вещах, которые даже ему были не под силу.
Она думала о царствах, о мире, о людях — но не о себе. И тем более не о нём. А его самого с детства учили думать именно так — о благе подданных, о будущем, о долге. Учили, что даже если в краткосрочной перспективе это означает войну, ужас и смерть, то в долгой — спасение народа.