— К чему вы ведете, генерал? — нахмурился принц.
— К тому, Ваше Высочество, что, при всем уважении к воле госпожи Ли, решать ее судьбу все же придется вам. И чем скорее, тем лучше. Иначе, — он усмехнулся, — ее у вас попросту украдут.
— Искренне посочувствую тому, кто на это отважится, — с мрачной убежденностью произнес принц и взял в руки очередной свиток, уставившись в иероглифы, которые его взгляд отказывался видеть.
— Да, и еще одно, Ваше Высочество, — добавил генерал, глядя на то, как принц держит документ вверх ногами. — Присмотритесь к тем, кто осмелился просить руки мастера Ли. В моей долгой жизни я заметил: самые смелые воины ищут самых строптивых жен. Такие мужчины не боятся вызова. Я бы даже рекомендовал отметить их повышением. Именно в них — стальной дух вашей армии.
Глава 41 Стратагема тридцать девятая: тишина громче слов
В этот же день, когда вечер уже плотно укутал гарнизон синими сумерками, а свечи в кабинете принца догорали, Чжу Ди так и не смог заставить себя отправиться в свои покои. Слова генерала Гао о судьбе мастера Ли засели в нём занозой — не той, что причиняет острую боль, а той, что ноет глухо и не даёт покоя.
Принудить её к браку ради порядка в гарнизоне? Мысль была настолько чужда его натуре, что он даже не рассматривал её всерьёз. Это значило бы расписаться в собственном бессилии. Но дело было не только в гордости полководца. Сама мысль о том, чтобы отдать эту женщину кому-то другому, вызывала в нём глухое, иррациональное сопротивление.
Она не была похожа на тех бесцветных девушек, что с радостью принимают любой брак, лишь бы уйти из-под родительской опеки. Ли Сиань отвергла даже Чжоу — офицера, которого сам принц считал достойнейшим из молодых воинов. Если бы она и согласилась связать жизнь с кем-то, это должен был быть человек исключительный. А может, и не в исключительности дело. Может, дело в том, что она просто не хочет никого — и точка.
«Ни один мужчина мне не нравится, и не думаю, что когда-нибудь сможет понравиться».
Эти слова, брошенные ею днём с ледяным спокойствием, больно отозвались в нём. Задели не только самолюбие, но и что-то глубже — то, чему он сам ещё не мог подобрать названия. И сейчас, в тишине опустевшего кабинета, он вдруг отчётливо понял: ему стало не всё равно. Совсем не всё равно.
Он хотел увидеть её сегодня. Не завтра, не послезавтра — сейчас. Просто увидеть, убедиться, что она есть. И ещё — сказать, что тот дурацкий допрос с госпожой Мао случился не по его приказу, что он не просил следить за ней и докладывать каждый шаг.