— Нет, — улыбка стала слышнее. — Только если я её. Но она никогда не выводила меня так из себя. И никогда не пугала. И уж точно не хотела от меня детей.
— Последнее было бы странно. — В его голосе тоже появилась улыбка. — Но ты тоже выводишь меня из себя. И иногда пугаешь идеями, которые приходят тебе в голову.
Она молчала. Ветер завывал за стенами, но здесь, у камина, в его объятиях, было тепло и безопасно. Так безопасно, что стало страшно.
— И зачем ты меня терпишь? — спросила она тихо.
— Может, потому что я тебя люблю? — так же тихо ответил он.
Слова повисли в воздухе — жгучие, неотвратимые.
— А если, — она помолчала, подбирая слова, — если я хочу тебя побить несколько раз в день, но не трогаю… это лёгкая и несерьёзная привязанность? — съехидничала она, пытаясь увести разговор в шутку.
— У тебя каменное сердце, — проворчал он.
— Наоборот. Я слишком добра к тебе и терпелива, а ты этим пользуешься.
— Может, и ты меня любишь? — спросил он. — Просто по-своему?
Разговор зашёл слишком далеко. Она резко дёрнула головой.
— Давайте закончим, Ваше Высочество.
— Вот видишь! Ты всегда так. Сразу «Ваше Высочество». Сразу стена.
— Да. Всё так. И я не хочу, чтобы вы пытались перебраться через эту стену.
— Почему?
Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встал отец — убитый горем, сломленный, опустошённый. Живой мертвец, оставшийся лишь тенью после смерти матери.
— Потому что… — она запнулась. — Я ужасно боюсь полюбить кого-то так же сильно, как мой отец любил мать. Когда он её потерял, он умер заживо. В нём не осталось ничего, кроме пустоты, и даже мы, дети, не могли вернуть его к жизни. Он не справился. И я поняла, что любовь — она не спасает. Она губит.
— Ты сильнее своего отца, — произнёс он после долгой паузы. — Ты столько уже пережила. И со всем справилась.
— А что, если я со всем справилась именно потому, что никому не открывала сердце?
— Впусти меня, Сань. — Она вздрогнула от этого имени — так её не называл никто, кроме семьи. — Хотя бы на чуть-чуть. Приоткрой дверь.
— Я вам ее не открываю, а вы уже творите что хотите. Что будет, если я открою? — Она вздохнула. — И пожалуйста, не болейте больше. У меня за эти пару дней столько потрясений…
— Знаешь что, — он наклонился, и его губы почти коснулись её виска, — ты самая бессердечная, упрямая, вредная, непокорная и непробиваемая…
— Заносчивая, неотёсанная, падкое на деньги чудовище, — закончила она за него привычной скороговоркой.
— Да, и это тоже. — Она не видела его лица, но знала, что он улыбается. — Но даже если бы в тебе собрались все пороки мира, я бы всё равно тебя любил. — Он помолчал, и голос его стал твёрже. — А если бы я тебя потерял… я бы любил всех наших детей вдвойне. Потому что в каждом из них была бы частичка тебя.