В этот миг принц с внезапной, оглушающей ясностью осознал: сердце его бьётся с непривычной частотой. Гулко, тяжело, как барабан перед битвой. А в голове — пустота. Абсолютная, звенящая пустота, поглотившая все мысли, все причины, по которым они здесь стоят. Так близко друг от друга.
Он смотрел на её руку. На синяки. На то, как она стоит, не жалуясь, не прося, не надеясь.
И что-то в нём перевернулось.
Девушка встретила его растерянный взгляд — и тут же, словно обжегшись, отдёрнула руку, поправила рукав. Ловко выхватив из его расслабленных пальцев кожаную защиту, она отступила на несколько шагов, опустив глаза долу.
«Держись от него подальше, — приказала она себе строго, даже жестоко. — Игра с ним пойдёт по правилам, которые тебе будут не по силам. Ты не знаешь этих правил. Ты вообще ничего не знаешь. Кроме боли. А он — про другое».
Принц медленно опустился в кресло.
Что это было? — билось в висках.
Он смотрел на девушку, застывшую в почтительной, но отстранённой позе. И внезапно увидел её не просто пленницей, не просто упрямицей, не просто странной девушкой с запада. Он увидел её другой.
Уставшей. До изнеможения. До дна.
Худой. Беззащитной. Бесконечно одинокой.
Под синяками, под боевыми навыками, под колючей скорлупой слов — там, глубоко, жила девочка, которую никто не защитил.
И при этом — ни слова ропота. Ни просьбы о пощаде. Ни надежды на помощь.
Это было выше его понимания. Выше всего, чему его учили, с чем он до этого имел дело.
— Я распоряжусь, чтобы тебе доставили мазь от ушибов, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, пришлось прочистить горло. — И жилетку я оплачу. Сходишь к портному… вместе со мной, когда у меня будет время.
На её лице мелькнула тень недовольства. Губы приоткрылись для возражения, но он резко, почти повелительно, поднял ладонь, останавливая.
— Надеюсь, тебе в голову не приходит, что я могу нуждаться в чём-то от тебя… как от женщины за оказанную помощь? — спросил он.
В его тоне вновь зазвучала привычная насмешка. Она стала его доспехами, его щитом, его единственным оружием в этот момент.
— Нет, конечно нет, — ответила она.
Слишком быстро. Слишком искренне. Почти оскорбительно готово.
— Тогда этот вопрос не стоит обсуждения, — отрезал он.
Слишком жёстко. Он и сам это слышал. Он сделал вид, что вновь погрузился в разбор свитков на столе, но строчки плыли перед глазами, не складываясь в слова.
— Хорошо. Я могу идти?
— Да. Можешь.
Она скользнула по нему быстрым взглядом — последний удар, последняя проверка — и, не говоря более ни слова, вышла.
Дверь закрылась бесшумно.