— Так — так, — промурчал он, — и что же тут у нас такого драгоценного?
Она с ужасом представила, как он при ней станет разворачивать эти «штучки» портного, изучая каждый шелковый шнурок и кружево. От одной этой мысли у нее перехватило дыхание.
— Верните!
— Но ты сама только что вручила их мне,- притворно возмутился принц.
— Ладно! Смотрите! Мне все равно! — выпалила она, но едва его пальцы коснулись узла, инстинкт взял верх. Резко ринувшись вперед, она выхватила злополучный сверток.
И тут, словно по воле злого рока, карета резко остановилась. Не успев обрести опору, Ли Сиань по инерции качнулась вперед. Миг — и тонкая ткань ее платья, хранящая тепло тела, едва не коснулась его лица. Он успел ощутить легкое движение воздуха, запах ее тела и простого мыла — свежий, как горный ветер после дождя. Никаких тяжелых амбровых или мускусных нот, как у его наложниц и жен. И от этого у него на мгновение перехватило дух.
Он с изумлением на нее посмотрел, но девушка, ловко отступив, уже сидела на своем месте, отвернувшись и прижимая к груди драгоценный сверток, словно щит.
— Ваше Высочество, мы прибыли, — доложил возница.
Принц вышел первым и, повернувшись, протянул ей руку. Она снова скользнула по его ладони равнодушным взглядом и спустилась самостоятельно, легко и быстро, как тень.
— Ты сердишься на меня, Ли Сиань? — спросил он прямо. — Что, если я искуплю свою вину ужином?
— Я не сержусь, — отозвалась она, безупречно ровным тоном. — Но от ужина не откажусь.
Принц сдержал улыбку, но в душе его потеплело. «О, знаю я это ваше женское „не сержусь“… Знаю.»
Обычно женщины сердились на него «по правилам»: наигранно надували губки, опускали глаза, чтобы он бросился утешать, вымаливать прощение, осыпать подарками. Их обида была рассчитана, выверена, как танец, и пахла духами, которые они выбирали часами, чтобы понравиться.
С ней будет иначе.
Она не станет играть по правилам, потому что их просто не знает. Или знает, но презирает. Она придёт на ужин и будет молчать тем особенным молчанием, которое тяжелее любых слов. Или станет говорить, но каждое слово будет разить наповал, без пощады, без оглядки на его титул. Она не побоится задеть, обидеть, уязвить. Она вообще, кажется, ничего не боится.
Она будет вести свою партию — не женскую, не придворную, а свою собственную. И ему придётся учить правила на ходу, потому что в эту игру он еще не играл. Она не станет поддаваться, не станет делать вид, что проигрывает, чтобы потешить его самолюбие. Каждый её ход будет настоящий, живой и непредсказуемый.