— Про Головина? Я что, самоубийца? Они, еще когда везли меня на кладбище, сразу сказали, что, если кому-то ляпну, мне потом конец. Я боялась!
Я и матери говорила, чтобы она не ходила к директрисе, не жаловалась. Но ты же ее знаешь! — хныкала Варька. — Всех там на уши подняла. Грозилась в ментовку пойти, если они сами с Габер не разберутся. Ей пообещали, что вызовут ее мать и всё решат. А ты за Габер беспокоишься, да? Она надо мной издевалась, а ты…
— Варя, хватит! — не выдержал я. — Отцепись ты уже от этой Габер. Это она меня, между прочим, вызвала на кладбище, чтобы я тебя вытащил.
— Так это же ловушка была… — забормотала Варька.
— Да какая ловушка? Мутный несет всякий бред, а ты повторяешь!
Варька с минуту сидела дулась, а потом выпалила со слезами:
— И все равно! Она издевалась надо мной, а ты опять ее защищаешь!
Тут я вскипел. Наговорил, конечно, лишнего. Да потому что она меня уже достала с этой Габер.
* * *
На следующий день в школе продолжали пережевывать эту историю. Со всех сторон только и слышно было: Габер то, Габер сё, совсем отмороженная…
Ее же самой опять не было. А мне хотелось, чтобы пришла. Вопреки здравому смыслу, логике, своим же собственным зарокам. Ничего такого, просто хотел ее увидеть. Уже как-то непривычно было, что ее парта пустует. Как будто чего-то не хватало.
На биологии классная спросила:
— А Евы Габер опять в школе нет? И до матери ее невозможно дозвониться. Кто-нибудь с ней общается?
— Ева в больнице лежит, — подал голос Томашевский. — С воспалением легких.
— Боря, вы с ней дружите? Можешь, ее матери передать, что ее к директору вызывают?
Что там ответил классной Томашевский, я уже не слышал. Меня просто вырубило от такой новости. Она в больнице? С пневмонией? Это ведь наверняка из-за того, что я ее толкнул в ледяную воду.
До конца урока сидел как на иголках. Потом ушел за школу, где тихо и никто не мешает, набрал ее. Но абонент был недоступен…
* * *
Габер не появлялась в школе целых три недели. Первые дни я чуть с ума не сошел — в интернете начитался всякого про пневмонию. Боялся потом за нее, за Габер. И не спросишь ни у кого, как она. Мог только прислушиваться на переменах к Томашевскому. Но он почти ничего не рассказывал и, по ходу, сам мало что знал. Только раз сказал Головину, что навестить ее нельзя, потому что посещения там запрещены.
Неделю назад подслушал, что ее выписали. И прямо камень с души упал. Только в школу она почему-то все равно не ходила.
Про историю с кладбищем постепенно все забыли и про нее уже не болтали. И сама Варька после той нашей ссоры о Габер больше не заикалась.