— О! — среди них прокатился довольный гул.
— А вот и наша москвичка, — с едкой усмешкой произнесла Сорока.
— Ведите ее сюда. На лобное место, — сказал кто-то из толпы.
— Ага, как в Доме-2, — хихикнула подружка Сороки.
Меня вытолкнули прямо в середину небольшого пятачка. Все расступились, встали полукругом так, что я оказалась перед ними как на сцене.
— Ну что, народ, будем учить новенькую, как надо себе вести в обществе? — спросил Мутный.
— А то! — поддакнул долговязый. — Кто не в курсе, с чего сыр-бор, поясняю: она всех нас считает нищебродами. Ей с нами в падлу разговаривать. Мы тут все — не ее уровень. Ее собственные слова.
— Подтверждаю! — вылезла Сорока.
— А главное, чья бы корова мычала, — хмыкнул Мутный. — Бербери, говорят, твоя мать — хуже последней шлюхи… И ты еще нас называешь нищебродами и попрошайками?
Я вспыхнула. Уже и эти знают про мать. Хотя чему удивляться — Морозову напела его бабка, а он уж остальных просвятил.
— А я что-то не так сказала? Вы вымогали деньги у Ромки. Попрошайки вы и есть. И нищеброды.
— Не вымогали, а требовали долг. А за нищебородов щас ответишь.
Поднялся гул, но кто что говорил, разобрать в таком многоголосье было невозможно.
Я лихорадочно соображала, что делать. Вырваться и бежать? Но как тут вырваться — они стеной окружили. Да и догонят запросто, я же не спринтер. Кричать что есть мочи? Тупо, наверное, это будет выглядеть со стороны. Но если будут меня трогать — буду кричать и без разницы, как это выглядит.
Но пока я, сдерживая эмоции, сухо произнесла:
— Цирк свой заканчивайте. Для особо одаренных: удерживать человека силой — это уголовная статья. И молчать я не стану. Так что пойдете под нее все. И ты, — я кивнула на Мутного, а затем по очереди — на Калугина, на Сороку и ее подружек. — И ты, и ты. И даже ты.
Последнее я сказала какой-то тихоне в синей куртке, которая жалась за спинами других.
— Ой как страшно, — вихлялся Мутный.
— Давайте заставим ее извиниться! — предложили девчонки. — На коленях!
Совсем умом тронулись.
— Неее, лучше опустим ее по-другому, — осклабился Мутный. Наклонился к долговязому и что-то тихо ему сказал. Тот тоже расплылся в глумливой улыбке.
— А как? — воодушевились эти дуры.
— Поставим ее на место. Точнее, посадим.
— Или положим, — хмыкнул Калугин.
А потом оба указали на мусорные контейнеры.
— Посидит в помойке, так, может, и гонору поубавится.
Кажется, так истошно я не кричала никогда, пока долговязый и Мутный волокли меня под всеобщие радостные возгласы к мусорным бакам. Я вырывалась изо всех сил, но им помогали и другие.