— Вам лучше… уйти, — тихо сказала она.
— Я лишь хотел сделать тебе массаж головы, Ли Сиань. Только и всего, — ответил он как можно ровнее, не сводя с неё глаз. Она стояла в нескольких шагах от него, как натянутая струна, на носочках босых ног, с распущенными волосами, в одном халате на голое тело. Такая красивая, дикая, непокорная, желанная… и не его.
— Верните шпильку, — проговорила она.
Он посмотрел на простую деревянную палочку в своей руке, и его внезапно осенило. В их обычаях — да и, наверное, в её тоже — была традиция: женщина дарила мужчине свою шпильку в знак любви, а он возвращал её в день свадьбы. Ирония судьбы была горькой. С усмешкой он протянул заколку ей.
— Нет, положите её на стол и уходите… Пожалуйста.
— Ты боишься меня?
— Я боюсь себя, Ваше Высочество. Боюсь того, что могу сделать с Вами, если Вы… продолжите в этом же духе.
Принц улыбнулся её словам и аккуратно положил шпильку на стол. Потом медленно встал и посмотрел на Ли Сиань.
— Я не знаю, за кого ты меня принимаешь, Ли Сиань, но я никогда не опущусь до того, чтобы принуждать тебя к чему‑либо.
— Это я не знаю, за кого Вы меня принимаете. Но Вы сейчас переступаете все мыслимые и немыслимые границы приличия. Для меня это одно и то же, что и принуждение.
Их глаза встретились. Выражение его тёмных глаз ей не понравилось.
— Ваше Высочество, уже поздно, и завтра мне рано вставать…
— Нет, у тебя отпуск, с завтрашнего дня, — перебил он ее как можно спокойнее. А когда он закончится, я решу позже.
— Отпуск? Почему? Потому что я Вам сейчас отказываю?
— Я ничего от тебя и не хочу, Ли Сиань. Господин Джинг‑ду попросил меня дать тебе время, чтобы восстановить силы. Я пришёл сюда только для того, чтобы сказать тебе об этом.
Она опустила глаза, размышляя над его словами.
— Надеюсь, это не отменяет нашего уговора насчёт моей свободы? — спросила она строго.
— Нет, — ответил принц. — Не отменяет. Доброй ночи.
Он вышел из её комнаты, не оборачиваясь.
Возвращаясь во дворец, он почти не видел дороги перед собой. Перед его глазами стояло её израненное тело, а на кончиках пальцев всё ещё горел след от прикосновения к её мокрой коже. Её гордая, вызывающая нагота потрясла его до глубины души. Она что, действительно не видит в нём мужчину? Или, наоборот, этим жестом бросала ему самый дерзкий вызов? Нет, здесь было что‑то иное, более сложное.
Его прикосновения явно причинили ей дискомфорт, граничащий с отвращением. Так почему же его собственная кровь всё ещё бушевала в жилах, а ум отказывался выкинуть её образ из головы? Он не мог припомнить, чтобы когда‑либо желание обладать женщиной сводило его с ума с такой силой.