И все равно подошел к ней сзади и встал столбом — и не знаю, как заговорить. И опять эта дурацкая скованность навалилась, а в голове — сумятица.
Спросил, почему не спит. А что еще я мог спросить?
Она, конечно, сразу в штыки.
— А ты сам почему не спишь?
— Ждал, когда ты вернешься, — ляпнул сдуру и выругнулся про себя.
Ну всё, сейчас начнется. Ей только повод выпустить яд. Да она и без повода язвит будь здоров. И скорее пояснил, что такова моя обязанность как капитана, пока она не напридумывала лишнего.
А она вдруг совершенно нормально, как обычный человек, пожаловалась, что ей облили кровать. И тут же заявила, что это Варька.
Я по привычке чуть не вспылил. Ну ведь не было ее, откуда ей знать? Так-то Габер здесь не любят буквально все, ну кроме Булатова. А она прицепилась к Варьке. Хотя и та тоже хороша. При каждом удобном случае рассказывает, какая Габер плохая. В общем, достало, что они друг друга во всех грехах готовы обвинить.
И тут ее как прорвало. Она снова давай про канат, но что-то изменилось. Теперь она не просто взлобно шипела и угрожала, а будто изливала душу. И я ей поверил. Даже не поверил, а просто почувствовал, что она не врет, не оговаривает, что так все и было. А когда она заплакала, я и вовсе растерялся. И в груди вдруг так защемило, что захотелось ее обнять, как-то успокоить, но… не мог. Прикоснуться к ней не мог. Смотрел на нее, сердце из груди выскакивало, а самого как будто парализовало.
Хотя потом все-таки поборол себя, но и то лишь слегка тронул ее за плечо.
Мы вернулись в барак. Тихо, чтобы никого не будить, прошли к своим кроватям.
Ее матрас и правда был мокрый. Я скинул его на пол, поверх панцирной сетки накинул покрывало, лег. Она устроилась рядом на моей койке. Пару минут возилась, скрепя пружинами. Сняла резинку и распустила волосы. И я тотчас ощутил волну ее запаха. Неосознанно втянул его глубоко и задержал дыхание. От нее приятно пахло. Волнующе.
Затем настала тишина.
Габер лежала совсем близко, я даже ее дыхание различал, как и стук собственного сердца. Оно грохотало так, что, казалось, его все тут должны слышать.
Я, как мог, отгонял назойливые мысли, уговаривал себя попытаться уснуть, и все равно против воли ловил каждый ее вздох, каждый шорох. А сам вообще не двигался, словно окаменел на этой койке. Почему-то не мог расслабиться, не мог даже вдохнуть свободно, полной грудью.
Спустя пару минут она вдруг тихо-тихо прошептала:
— Максим…
И меня как жаром окатило. Первый раз она назвала меня по имени.
— Тебе нормально? Не твердо?
— Не твердо, — сглотнув, ответил тоже шепотом.