Ромку же такое внимание как глыбой придавило. Он аж ссутулился и за всю дорогу не проронил ни слова. Только уже в самой школе, в вестибюле, скомкано бросил:
— Тебе, наверное, к директору. Это на втором этаже. Как поднимешься по лестнице — увидишь. Там табличка на двери.
На этих словах он рванул от меня в сторону гардероба, а я поплелась сквозь галдящую орду на второй этаж.
Директрисы на месте не оказалось, и ее, по-видимому, секретарша, велела ждать. Причем не в приемной в каком-нибудь удобном кресле с журнальчиком, как было бы в нашей гимназии, а в коридоре, стоя под дверью.
Я пристроилась у подоконника, по-прежнему игнорируя любопытные взгляды.
Наконец продребезжал звонок, и коридор опустел. Стало тихо.
Я осмотрелась. Вышарканный линолеум, тюлевые занавесочки на окнах, чугунные батареи, стены, покрашенные обычной светло-зеленой краской.
Какая же дыра, господи…
Честное слово, нас как будто не просто на тысячу километров от Москвы унесло, а еще и на двадцать лет назад. Наверное, с тех пор, как мать училась в этой школе, здесь ничего и не изменилось.
Чуть в стороне висел стенд «Наша гордость». Без особого интереса, просто от нечего делать, я подошла посмотреть. И почему-то сразу же мой взгляд остановился на фотографии в самом центре. Светловолосый парень с голубыми глазами. Подпись под снимком гласила: Никита Головин, 11 «А».
Сама не знаю, что в нем цепляло, но он определенно выделялся среди остальных отличников. Аккуратная прическа, строгие правильные черты и ледяной надменный взгляд. Вот в нашей гимназии этот Никита Головин смотрелся бы вполне себе органично, а здесь… даже как-то несуразно.
Директриса появилась только с началом перемены. Тучная тётка в твидовом костюме с брошью в виде стрекозы на массивной груди прошествовала как ледокол в свой кабинет. Ну и я — следом.
Она обернулась, приподняла в удивлении нарисованную бровь. Потом сообразила.
— Ах да, новенькая. А родители где?
— Зачем родители? Мне уже семнадцать.
Директриса фыркнула:
— Все такие взрослые, куда деваться… пока до обязанностей дело не дойдет.
Я пропустила мимо ушей ее ремарку. Молча положила перед ней на стол пластиковую папку с документами из гимназии.
— Ева Габер, значит… — прочитала она мое имя в личном деле. — Что ж ты из Москвы и сюда? Все рвутся наоборот.
— Личные обстоятельства.
— Медкарта на месте, справки… О-о, оценки, смотрю, хорошие… — пробормотала она уже более миролюбиво. — Ладно, у Любы… у секретаря заполнишь заявление. Что делать дальше — она скажет…
* * *
Весь следующий урок я провозилась с секретаршей, медлительной и полусонной как ленивец из «Зверополиса».