Эта Люба страшно тупила над каждой бумажкой. Постоянно отвлекалась на телефон. Теряла на собственном столе то ручку, то скрепку, то еще что-нибудь. И даже принтер у нее распечатывал так же невыносимо долго один-единственный листок с бланком заявления. Я думала, пылью покроюсь, пока ее дождусь.
В приемную заглянул физрук — подтянутый мужик лет сорока в спортивном костюме и со свистком на груди, спросил что-то про окна в расписании. Она тотчас расплылась и, забыв про меня, стала с ним кокетничать, как девочка, даже голос у нее стал заметно тоньше. А когда она стала настойчиво предлагать ему вкусный чай с листом смородины, терпение мое треснуло.
— Давайте со мной закончим, а потом чай со смородиной.
Она вспыхнула, метнула в меня злой взгляд, потом обратилась к физруку:
— Дмитрий Григорьевич, вы это слышали? Какая наглость!
Однако сразу доделала все, что нужно, и отправила меня в учительскую. К Петраш Юлии Борисовне — классному руководителю одиннадцатого «А», куда меня определили.
Я вышла в коридор, затворила дверь и тут же услышала возмущенный бубнеж:
— Тоже мне, столичная штучка. Указывать она мне будет! Кстати, знаете, кто это? Дочь нашей Аньки Переверзевой. Помните такую? Хотя вы-то, может, и не помните, вы же не нашу школу заканчивали. А я с ней вместе училась. На год младше…
— Переверзева? Это же та, из-за которой Юрка Морозов…?
— Она самая. Ах да! Вы же с ним дружили… И вот, представляете, Дмитрий Григорьевич, нарисовалась… Кстати, она теперь Анна Ивановна Габер, — хихикнула секретарша. — Ох, если дочь пошла в мамашу, то хлебнем с ней…
Я не стала дальше подслушивать — и так расстроилась. Не думала я, что тут, в школе, как на базаре, сплетни собирают. Причем столетней давности.
«Однако спасибо, мама, — мысленно послала я матери привет. — Твоя слава бежит далеко вперед нас».
Самое тупое, что мне почему-то было не по себе, почти стыдно, за те ее выкрутасы, как будто это и мой позор…
* * *
Моя новая классная мне тоже не очень понравилась. Показалась дерганой, нервной и крикливой. Я таких не люблю.
В учительскую, пока я там с ней была, заскочил какой-то мелкий озорной пацан — как будто от кого-то прятался. Так она на него заорала благим матом:
— Кокорин, это тебе что, проходной двор?! Брысь отсюда! Бестолочь!
Я аж вздрогнула с непривычки. У нас в гимназии такого просто не могло случиться даже в теории. Преподы на нас вообще никогда голос не повышали и обращались исключительно по имени. И если кто-то выпрашивал, максимум — могли вежливо отправить к директору или сразу домой. Все претензии — только родителям. За такой ор ее бы у нас уволили с волчьим билетом.