Пока он, пыхтя и отдуваясь, пытался организовать погоню, Астерия с плохо скрываемым отвращением наблюдала за этой суетой. «Ну и кадр, — с горькой усмешкой подумала она. — Мой "возлюбленный" Кассиан гоняет на лошади и фехтует на палках, а этот… этот мешок с костями и салом кричит на своих работников». Жалкое зрелище. Но для унижения Гельки он был идеален. Ей даже стало слегка жаль Кассиана — какой удар был бы для него, узнай он, что его «фея» предпочла сбежать от такого «жениха».
Тем временем Евангелиона, сердце которой колотилось как птица в клетке, последний раз обняла Меланию.
— Я никогда тебя не забуду, — прошептала она, сжимая в кармане мешочек с монетами и тёплый кулон.
Через заднюю дверь, выходившую в огород, она выскользнула из ненавистного дома. Пахло свободой, влажной землёй и страхом. Она пустилась бежать к лесу, к старой охотничьей тропе. Десять километров. Всего десять километров до соседней деревни. Она представляла, как входит в трактир, как уверенным голосом просит указать дорогу до столицы, как садится в телегу… Мечты прервал отдалённый, но грозный лай собак и грубые крики. Они уже близко.
Сердце упало. Она прибавила скорости, ноги подкашивались, в глазах стояли слёзы отчаяния. «Нет, только не сейчас!» — молила она про себя все высшие силы, о которых когда-либо слышала.
Впереди показался глубокий овраг, поросший корявыми деревьями. Без мысли, чисто на инстинкте, она скатилась вниз, в сырую прохладу, и заметила под одним из старых, могучих дубов коварный лабиринт из вывороченных корней, образующий нечто вроде пещеры. Она вползла туда, прижавшись к холодной, влажной земле, и затаила дыхание.
Сквозь щели между корнями она видела мелькающие сапоги, слышала тяжёлое дыхание и ругань мужиков Саломера.
— Куда она могла деться?!
— Ищи, болван! Хозяин обещал хорошую добавку за поимку!
— Да её следы к оврагу ведут!
Евангелиона зажмурилась, чувствуя, как слёзы катятся по её щекам. Она сжимала кулон так сильно, что тот почти впивался в ладонь. Она думала о матери, о тёплом свете в её глазах, о том, как та называла её Евой. Она думала о Мелании, рискующей ради неё. Она думала о том, что её дар, её удивительная сила, бесполезна против тупой, грубой силы этого мира. Страх сковывал её, смешиваясь с горькой обидой и яростью. Она просидела так несколько часов, пока голоса не стихли и не стемнело.
В лесной тишине, нарушаемой лишь стрекотом цикад, ей почудился мягкий шорох. Она замерла, боясь пошевелиться. И вдруг в просвет между корнями заглянула знакомая пара глаз цвета жидкого янтаря. Олеус. Та самая. Она тихо фыркнула, и в её умном, понимающем взгляде не было ни капли страха. Она осторожно ткнула своим бархатным носом в руку девушки, словно говоря: «Выходи. Опасность миновала».