Ева остановилась перед входом, внезапно осознав, что заведение с таким названием, располагающееся в таком районе, вряд ли нуждается в простой прачке для стирки белья. Но дверь уже открыла женщина в строгом, но дорогом платье, с оценивающим, пронзительным взглядом.
— Да? — вежливо, но холодно спросила она.
Ева молча протянула направление с Биржи труда. Женщина бегло взглянула на бумагу, потом внимательно, с ног до головы, оглядела саму Еву. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.
— Проходи, — сказала она, отступая и пропуская Еву внутрь. — Мадам Амариллис тебя ждёт.
Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Евангелиона стояла в роскошной прихожей, пахнущей дорогими духами и воском для паркета, и впервые за весь день почувствовала ледяную тяжесть сомнения. Ей не просто повезло. С ней что-то случилось. Но что именно, она пока не могла понять.
Впрочем, выбирать не приходилось. Марфы больше не было, деньги таяли, а этот порог она уже переступила.
Оставалось только идти вперёд.
Глава 11. За кулисами «Лилии»
Дверь вглубь салона бесшумно закрылась, отсекая внешний мир. Ева оказалась в просторном кабинете, отделанном в тёмных, благородных тонах. В воздухе витал густой, сладковатый аромат, напоминающий о тропических цветах и о чём-то терпком, возбуждающем.
У огромного окна во всю стену, из которого открывался ослепительный вид на сияющий Айнхар, стояла высокая, стройная женщина. Она была спиной к Еве, и её осанка, даже в неподвижности, излучала власть и холодное совершенство. Её платье яркого сапфирово-голубого цвета обтягивало идеальные формы.
— Мадам Амариллис, к нам эта… пришла. Прачка, — доложила женщина, что впустила Еву.
Мадам Амариллис медленно, с почти театральной неспешностью, повернулась. Ева заметила лёгкую, едва уловимую скованность в её движениях, будто каждое из них было выверено и отрепетировано. Её лицо было безупречным — правильные черты, гладкая фарфоровая кожа, обрамлённая волнами тёмных волос. Но её глаза… глаза были того же пронзительного, ледяного голубого цвета, что и платье. В них не было ни тепла, ни любопытства, лишь оценивающая, отстранённая холодность.
— Проходи, — её голос был ровным, мелодичным, но лишённым каких-либо эмоций. Он скользнул по коже, как шёлковый шнурок.
Ева сделала несколько неуверенных шагов вглубь кабинета.
— Ты знаешь, куда устраиваешься? — спросила мадам, не сводя с неё ледяного взора.
— Нет… — вырвалось у Евы, и она тут же спохватилась, чувствуя, как по спине пробежал тот самый, знакомый холодок дурного предчувствия. — То есть да… На работу прачкой.