Глава 2. Дар, рождённый в тишине
Сегодня её восемнадцатый день рождения, и он начался так же, как и все предыдущие семь лет, что она жила в доме тётки Марсельены. Никто не вспомнил. Не тёплого слова, ни взгляда, в котором читалось бы что-то, кроме привычного раздражения. Для всех в доме это был просто очередной день.
Все готовились к приезду Аглаи. На этот приезд возлагались большие надежды. Аглая покупала у Марсельены высушенные волшебные травы и перепродавала их бурзумпам — крупным, суровым людям, делавшим чудесные отвары и зелья.
Евангелиона спустилась в кухню, чтобы взять корзину для трав.
— Гелька! Небось опять возле печки пригрелась? — крикнула Марселена, заглядывая в кухню. — В лес ступай, к вечеру должна быть корзина солнечношёрстного мха и пучок сердечной полыни. Не возвращайся с пустыми руками — без них сборы не продашь, а у меня заказ на три дюжины!
«Солнечношёрстный мох», — мысленно повторила Евангелиона. Его бархатистые, отливающие золотом веточки ценились знахарками. А «сердечная полынь» с её листьями в форме маленьких сердечек успокаивала нервы. Тётка хорошо знала, что посылает её за редкими, магически насыщенными травами. И что в одиночку это опасное дело.
Но Евангелиона не испугалась. Лес был её отдушиной, единственным местом, где она могла быть собой. Той, кем её называла мама — Евой.
«Не бойся, Ева, лес чувствует доброе сердце», — вспомнились ей далёкие, тёплые слова матери.
Войдя под сень древних деревьев, она выпрямила спину и вдохнула полной грудью. Воздух был густым и сладким, пах влажной землёй, хвоей и чем-то неуловимо волшебным. Магические потоки были заперты, но земля, как старый воин, хранила в себе шрамы и эхо былой силы. Деревья тянулись к небу причудливо изогнутыми стволами, а их листья переливались всеми оттенками зелёного и серебра. Под ногами шелестела трава, в которой, если приглядеться, можно было заметить крошечные, светящиеся голубым огоньки — ночные жемчужинки, ещё не погасшие с рассвета.
Она шла медленно, любуясь диковинными цветами, похожими на хрустальные колокольчики, и слушая пересвистывание невидимых птиц. Однажды ей повстречался стыдливый чешуйчатый заяц, который, испугавшись, не побежал, а просто стал прозрачным и растворился в воздухе. В другой раз над её головой пролетел рой искрящихся сфер-медоносов, оставляя за собой радужный шлейф.
Именно в этой тишине, нарушаемой лишь щебетом и шелестом, она и услышала это. Тихий, прерывистый звук. То ли хрип, то ли стон, полный такой животной муки, что у Евангелионы похолодело внутри.