Она медленно выпрямилась на стуле. Пальцы впились в колени.
— Ах вот как мы заговорили… — голос её стал вкрадчивым, но внутри уже клокотало бешенство. — А я вас за нос не водила. И глазки вам не строила. И сюда с вами не напрашивалась. Все ваши мучения — это ваш собственный выбор! — Она чеканила каждое слово, как удары.
И тогда он сорвался.
— Мой собственный выбор, говоришь⁈ — выкрикнул он и сел на кровати, сбрасывая одеяло. Грудь тяжело вздымалась. — Да если бы я руководствовался только своим выбором, ты бы уже давно ходила от меня беременная! На последнем месяце бы уже была!
Он осёкся. Поздно.
Лицо Ли Сиань изменилось мгновенно — словно внутри что-то треснуло. Комната качнулась. Воздух стал густым и вязким.
Она встала. Метнулась к двери, распахнула створку и выскочила во двор, не помня, как миновала галерею. В висках стучало. В ушах всё ещё звенела его фраза — про беременную, про последний месяц. Не прихоть. Не страсть. Расчёт. Она снова превратилась в актив. В вещь. В ту, из которой можно взять наследника и не спросить.
Посреди двора стояло чучело для битья — соломенный человек на деревянном шесте, которого слуги смастерили по её просьбе несколько дней назад. Она остановилась напротив и долго смотрела. Потом взяла палку.
— Ваше Высочество, — доложил господин Гэ, осторожно выглядывая из окна, спустя некоторое время, — госпожа Ли… избивает соломенное чучело. Боюсь, потом придётся ставить новое.
Принц, не открывая глаз, слабо улыбнулся.
Снаружи раздавался глухой, методичный стук. Удары следовали один за другим, сливаясь в яростную симфонию. Сначала она била просто в пустоту. Потом в соломенной груди стал проступать образ принца Ки. Затем — старшего чиновника, униженного ею и желавшего взять её в жёны, чтобы всю жизнь унижать в ответ. Затем — лицо соплеменника, силой посадившего её на коня. Затем — отец. Вернее, не он сам, а вся та железная воля, что сломала её жизнь.
Она била. По страху. По несвободе. По собственному бессилию. По краху всех прежних, таких простых мечтаний. А о чём мечтать теперь? Горячие слёзы смешались с потом на щеках. Солома летела клочьями, мешковина рвалась. Ладони горели, пальцы немели, но она не останавливалась, пока на шесте не остались жалкие лохмотья.
Палка полетела в сторону. Она вытерла лицо рукавом и, тяжело дыша, пошла прочь со двора.
— Она разорвала чучело в клочья, — доложил принцу господин Гэ, выглядывая во двор ещё раз. — Остался только шест. Надеюсь, она не вас представляла, Ваше Высочество.
— Пожалуй, я заслужил, — ответил принц и закрыл глаза.