Она ощущала, как с каждым исцелением в ней самой прибывает сила. Это было похоже на мышечную память — чем больше она работала, тем увереннее и тоньше становилось её управление. Она уже не просто «латала» проблемы, а помогала телу вспомнить его идеальное, здоровое состояние.
И вот однажды вечером, когда Ева зашивала порванное кружево на платье, в прачечную вошла та, чьё присутствие всегда заставляло воздух сгущаться, — мадам Амариллис.
Она стояла несколько мгновений, наблюдая за работой Евы своим ледяным взглядом.
— Говорят, ты умеешь убирать боль, — произнесла мадам, и её голос, обычно абсолютно ровный, выдавал лёгкое, едва уловимое напряжение.
Ева подняла глаза, сердце заколотилось. Мадам Амариллис казалась воплощением неуязвимости.
— Я… пытаюсь, мадам.
— Спина, — отрывисто сказала мадам, поворачиваясь и расстёгивая верхние пуговицы своего строгого платья. — Между лопаток. Старая… проблема. Мешает.
Это была просьба, произнесённая как приказ. Ева, стараясь не дрожать, подошла. Она осторожно прикоснулась к её спине через тонкую ткань сорочки. И ахнула про себя.
Картина, предстающая перед её внутренним взором, была ужасной. Хронический мышечный спазм такой силы, что казалось, мышцы окаменели. Застарелое смещение позвонков, пережимающее нерв. Это была боль, которую человек терпел годами, заставляя своё тело быть куклой, марионеткой, скрывая любую слабость.
— Здесь? — тихо спросила Ева, касаясь эпицентра проблемы.
Мадам дёрнула плечом, что было высшей степенью проявления чувств.
— Да.
Ева закрыла глаза. Она не просто направляла силу. Она «слушала» тело мадам, ощущая всю глубину застарелого напряжения. Она представляла, как каменные глыбы мышц постепенно размягчаются, как позвонок с тихим щелчком становится на место, освобождая зажатый нерв. Она работала медленно, осторожно, чувствуя, как её собственная энергия утекает в это холодное, заблокированное тело. Это была самая сложная работа из всех.
Прошло минут двадцать. Ева отступила, чувствуя лёгкое головокружение. Мадам Амариллис несколько секунд стояла неподвижно, затем медленно, плавно выпрямилась. Та самая скованность в её движениях, которую Ева заметила в первый день, исчезла.
Она повернулась. На её лице не было ни удивления, ни благодарности. Лишь холодное, пристальное изучение.
— Интересно, — произнесла она. — С каких пор прачки владеют искусством, доступным лишь выпускникам Цитадели?
Ева похолодела.
— Я… я не училась. Это само… пришло.
Мадам Амариллис смерила её долгим взглядом.
— Умей пользоваться тем, что имеешь. Но помни — здесь всё имеет свою цену. И знание твоей маленькой тайны тоже.