— Теодор, — она прижала его ладони к своей груди, туда, где билось сердце. — Мне не нужны фанфары. Мне не нужен трон. Мне нужен ты. Только ты. И ничего больше.
— Но ты — королева, — возразил он, и в его глазах блеснула боль. — Настоящая. И я хочу, чтобы весь мир это знал.
— Весь мир узнает, — мягко сказала она. — Когда придёт время. Но сейчас… сейчас я просто хочу быть твоей женой. В этой комнате. В эту ночь. Не королевой, не хранительницей, не целительницей. Просто Евой. Твоей Евой.
Он смотрел на неё долго, очень долго — так, словно пытался запомнить каждую чёрточку её лица, каждую родинку, каждый завиток волос. А потом, не говоря ни слова, начал медленно расстёгивать пуговицы на её платье.
Ева замерла, чувствуя, как её тело покрывается мурашками — не от холода, от предвкушения. Его пальцы были осторожными, почти неуверенными — и эта неуверенность тронула её больше, чем любая страсть. Он боялся сделать ей больно. Он боялся спугнуть её. Он боялся, что она исчезнет.
— Я не исчезну, — прошептала она, угадав его мысли. — Я здесь. И я никуда не уйду.
— Обещаешь? — спросил он, и в его голосе было столько детской надежды, что у неё сжалось сердце.
— Обещаю, — ответила она.
Платье упало на пол. Сорочка последовала за ним. Ева стояла перед ним — обнажённая, уязвимая, но не чувствуя стыда. Потому что он смотрел на неё так, словно она была произведением искусства, а не просто женщиной.
— Ты прекрасна, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Я знал, что ты прекрасна. Но не знал, что настолько.
— А теперь твоя очередь, — тихо сказала она, касаясь пуговиц его рубахи. — Я хочу видеть тебя. Всего.
Он позволил ей раздеть его. Не спеша, аккуратно — она словно изучала его тело, открывая для себя каждый новый дюйм кожи, каждый шрам, каждую мышцу. Его плечи оказались шире, чем она представляла, его грудь — уже, его руки — сильнее. На правом боку, чуть ниже рёбер, она заметила старый шрам — белесый, почти незаметный, но осязаемый.
— Откуда это? — спросила она, проводя по шраму пальцем.
— От первого урока фехтования, — усмехнулся он. — Я тогда наклонился не в ту сторону. Учитель сказал, что это научит меня быть внимательнее. Научило.
— Бедный мальчик, — прошептала она, наклоняясь и целуя шрам. — Теперь я залечу тебя.
Он замер от её прикосновения, а потом, не выдержав, подхватил её на руки — легко, как пушинку — и опустил на кровать.
Шёлк простыней был прохладным, но его тело — таким горячим, что Ева забыла о холоде. Он нависал над ней, опираясь на локти, боясь раздавить её своей тяжестью — но ей казалось, что эта тяжесть была самым прекрасным ощущением в её жизни. Вот он — её муж. Вот его дыхание на её шее. Вот его губы, блуждающие по её ключицам, плечам, груди.