— Ты опять не спишь, — раздался за спиной тихий голос.
Она обернулась. Теодор стоял в дверях, ведущих в смежную комнату — герцог Ульрих, догадавшись обо всём или просто проявив такт, распорядился, чтобы «молодые люди могли общаться без лишних глаз». Он был в простой рубахе, тёмные волосы ещё влажные после недавнего умывания, и в свете камина его лицо казалось высеченным из камня и света одновременно.
Они не виделись всего несколько часов — с тех пор как разошлись по комнатам, — но в его глазах была такая тоска, словно он боялся, что она исчезнет, если он отвернётся. Она понимала его. После того, что они пережили, страх потери не уходил. Просто становился тише, но никогда не замолкал полностью.
— Не могу, — призналась Ева. — Слишком много мыслей. Слишком много страха.
Он подошёл и встал рядом, обняв её за плечи. Вдвоём они смотрели на бушующее море, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.
— Я думаю о том дне, — тихо сказала Ева. — О ритуале. О том, что может пойти не так.
— Всё может пойти не так, — ответил Теодор. — Мы идём против системы, которая строилась тысячу лет. Против магии, которая была заперта так долго, что никто уже не помнит, какой она была на свободе. Против Регента, у которого армия, маги и вся власть империи.
— Ты умеешь утешать, — усмехнулась она, но в усмешке не было веселья.
— Я умею говорить правду, — он повернул её к себе. — Но ещё я знаю, что у нас есть то, чего нет у них. У нас есть правда. У нас есть цель. И у нас есть мы.
Она подняла на него глаза — синие, как море за окном, как всё, что было в этом мире настоящего. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего сердце сжималось: благоговение. Он благоговел перед тем, что она жива, что дышит, что стоит рядом.
— Я люблю тебя, — сказала она просто. — И если завтра мы погибнем, я хочу, чтобы ты знал: эти дни с тобой были лучшими в моей жизни. Каждый миг рядом с тобой я жила полной грудью — впервые с тех пор, как родилась.
— Мы не погибнем, — ответил он, и в его голосе звенела сталь, закалённая в огне их общей борьбы. — Мы победим. Потому что иначе нельзя. Иначе какой смысл был во всём этом? В наших страданиях, в наших поисках, в нашей любви?
Он поцеловал её — нежно, но с отчаянием. В этом поцелуе было и прощание, и обещание. Он целовал её так, будто хотел запомнить вкус её губ навсегда — на случай, если завтрашнего дня не будет. Она отвечала ему тем же, чувствуя, как смешиваются их слёзы и дыхание.
— Если мы погибнем, — прошептал он, касаясь губами её век, — я хочу, чтобы ты знала: ты сделала меня тем, кто я есть. Без тебя я так и остался бы игрушкой в руках Регента. Ты дала мне душу.